Санкт-Петербург: +7 (965) 048 04 28, booknestor@gmail.com
Москва: +7 (499) 755 96 25, nestor_history_moscow@bk.ru

Луцевич Л. (Варшавский университет). Рец.: Егоров Б.Ф. Воспоминания. СПб.: Нестор-история, 2004 // Przegląd Rusycystyczny 2005. – № 4 (112). – S.111-115.
Егоров Б. Ф. Воспоминания ISBN 5-98187-040-0

Б.Ф. Егоров: Воспоминания. Санкт-Петербург: Издательство Санк-Петербургского института
истории РАН «Нестор-История», 2004. – 472 с., ил.

Вышла в свет давно ожидаемая книга воспоминаний  одного из замечательных представителей современного русского литературоведения Б.Ф. Егорова, чьи заслуги в деле развития науки широко известны. Библиография трудов ученого насчитывает более 500 единиц , его книги в последнее время почти ежегодно издаваемые в России и за ее пределами , по-прежнему не только пользуются  высоким спросом, но и вызывают живые дискуссии, серьезную полемику как в среде сугубо академической, так  и в университетской.

На мой взгляд, этот факт показателен и отражает характер многолетней исследовательской и научно-преподавательской деятельности известного профессора, академика. На протяжении всей своей жизни Борис Федорович плодотворно изучает русскую критику и критиков, рус-скую лирику и лириков, русские романы и романистов, русские утопии и утопистов, а также философию, историю, религию …, постоянно ищет новые пути и методы развития науки, стремясь донести свои наблюдения до заинтересованных читателей и слушателей. Начиная с первой публикации,  совсем еще юный Б.Ф. Егоров, кропотливо вникая в цитаты , обнаружил натяжки и искажения при истолковании русских критиков официальным литературоведением и тут же дерзнул сделать свое «открытие» достоянием гласности. И позже, например, в тарту-анско-ленинградский период, размышляя о возможностях точных методов в литературоведе-нии, о мало кому известных тогда в России структурализме, семиотике, аксиоматике, никогда не замыкался рамками специальных малотиражных научных сборников статей, а всегда  щедро делился идеями, находками, концепциями с коллегами, смело вынося  свои новаторские, а ино-гда и вовсе экспериментальные наработки на строгий суд конференций, на аспирантские засе-дания, в студенческие аудитории.

Борис Федорович принадлежит к тому динамичному типу людей, которых называют  «легкими на подъем». График его «трудов и дней» и по сей час предельно насыщен и распланирован: время строго распределено между неизменной службой в Институте истории РАН, напряжен-ной деятельностью заместителя председателя редколлегии известной серии «Литературные памятники», работой над очередными статьями и книгами, подготовкой молодых ученых, оп-понированием на защитах диссертаций и т.п. При этом всегда находится время для встреч с коллегами, для общения с бывшими студентами, аспирантами, докторантами, слетающимися в Питер из разных уголков России, из ближнего и дальнего зарубежья и, несмотря на порой поч-тенный возраст и научные звания, продолжающими с гордостью называть себя «учениками Егорова».   Борис Федорович тем временем успевает, как и ранее, перечитывать сотни страниц чужих работ, правя, корректируя, давая советы, продолжает читать лекции по новейшим лите-ратуроведческим проблемам, проводить спецкурсы, выступать с актуальными докладами, при-чем не только в родном Санкт-Петербурге, но и далеко за его пределами – в Новосибирске, Москве, Париже, Тарту, Кракове, Смоленске, Токио, Томске, Вашингтоне, Кемерово, Варшаве, Кишиневе, Иерусалиме, Владивостоке, Женеве…

Профессор Егоров много повидал на своем жизненном пути, немало пережил, передумал,  пе-речувствовал, ему, безусловно, есть, что рассказать не только о героях русской литературы, ис-тории, философии, но и о самом себе, о своей семье, друзьях, коллегах, учениках.  Потреб-ность истинного историка сохранить свое время в его длительности, осмыслить и передать его суть потомкам возникла, по признанию самого ученого, достаточно рано. Будучи еще совсем молодым, примерно тридцати лет, Борис Федорович проникся интересом к истории своего ро-да, начал опрашивать родных и близких, друзей и знакомых, вести постоянные записи, днев-ники, тщательно, по крупицам собирая семейные факты. Со временем идея написать воспоми-нания становилась все более осознанной, требовала своего выражения, но катастрофически не хватало времени: нескончаемые обязанности, дела, поездки, научные творческие замыслы и повседневная текучка отодвигали задуманное все дальше в будущее.

Лишь в 2004 г. это будущее, наконец, наступило – фундаментальные «Воспоминания» написа-ны, изданы и, к  счастью (!), не закончены. В итоговой главке Б.Ф. написал: «Мечтаю продол-жить свои воспоминательные тексты. Мечтаю написать очерки о выдающихся людях, с кото-рыми меня счастливо сво¬дила судьба. Только бы хватило сил!..»

И продолжил! Долг перед современниками, соратниками, потомками, добровольно возложен-ный Борисом Федоровичем на самого себя, выполняется неукоснительно: для последующего издания уже пишутся новые главы (одна из них – «Запахи», уже есть в моей электронной поч-те), зреют новые замыслы.

Сколько же раздумий, чувств, со-чувствований возникает в процессе чтения книги. Казалось бы, воспоминания крупного филолога должны быть  интересны в первую очередь филологам же. И это, действительно, так.  Ведь полвека из истории русского литературоведения фактиче-ски развертываются у нас на глазах: истоки становления Тартуской школы, жизнь Ленинград-ского университета 60-х гг., блистательная пора деятельности кафедры русской литературы Герценовского института 70-х гг…  Неотрывно увлекают очерки и эссе о людях, чьи имена стали легендарными в русской филологии, -  Ю.М. Лотмане, Д.С. Лихачеве, В.Я. Проппе, Е.Г. Эткинде, З.Г. Минц, Ю.Г. Оксмане, Г.П. Макогоненко, У.Р. Фохте, Б.О. Кормане, Е.А. Майми-не, Я.С. Билинкисе.  Каждый из ученых внес свою лепту в общее дело развития русской науки о литературе, но и каждый обладает своим характером, индивидуальными черточками, точно, а зачастую и с юмором подмеченными наблюдательным мемуаристом.  Дороги подробные опи-сания семейно-дружественных и научных связей с Лотманами , где Юрмих предстает не толь-ко как выдающийся ученый, но как уникальная человеческая личность: благородная, мужест-венная, в высшей степени гуманная,  справедливая, и в то же время всегда готовая к игре - ро-зыгрышам, шуткам, смеху. Юрмих – редкий, как и сам Егоров, тип человека, умевший творче-ски строить дружеские отношения: «Мы ни разу за …полвека не поссорились, ни разу не про-бежала между нами черная кошка» (с.257). Рядом с Лотманом его спутница - «красивейшая женщина мира» Зара Григорьевна  Минц, талантливая, несуетная, трудолюбивая, бесконечно добрая. Образ светлого, душевно открытого Евгения Александровича Маймина точно соотне-сен Б.Ф. Егоровым с характерным типом русского интеллигента. Запоминается «теоретик божьей милостью», человек драматической судьбы Ульрих Рихардович Фохт, в главке о кото-ром («Сын профессора и артистки») высвечиваются глубинные свойства характера ученого: высочайший профессионализм и житейский артистизм, переходящий иногда в некую легко-мысленность. Привлекает внимание и очерк о яркой, страстной, но вместе с тем далеко не од-нозначной личности Якова Семеновича Билинкиса, с которым автора связывала многолетняя дружба, не позволявшая, однако, закрывать глаза на некоторые человеческие свойства и каче-ства близкого товарища, изначально неприемлемые для Егорова. Есть в книге главки о людях абсолютно чуждых, оказавшихся на каком-то этапе вершителями чужих судеб, чьи жизненные пути пересекались с егоровским. Обо всех писал «правдиво - все, что знал и чувствовал» (с. 469).

Интересны не только зарисовки филологических лиц, ситуаций, воспроизведение разговоров, диалогов, привлекают собственные размышления автора о культуре, литературе, истории, о сочетании личного и коллективного, лирического и драматического, памяти и беспамятстве … Иногда эти размышления развиваются в самостоятельные эссе, а иногда, будучи только выска-занными, зафиксированными на бумаге, ждут соразмышлений читателя.
                 
Вместе с тем книга Б.Ф. Егорова никак не может быть ограничена филологическим кругом. Своей фактологической стороной она, бесспорно, заинтересует современных историков, со-циологов, культурологов, да и просто интеллигентных людей, неравнодушных к судьбам род-ной страны. В «Воспоминаниях» непредвзято, без прикрас  представлена  жизнь большой се-мьи, история которой практически полностью совпала с русским  XX веком. Множество лиц и судеб - от очень близких до, вроде бы, совсем случайных, эпизодических, но сохранившихся в «узелках» авторской памяти, а значит, по-своему все-таки необходимых, - вошло в панораму повествования.

Запоминается фигура отца Федора Ивановича Егорова, скромного провинциального художни-ка, трудолюбивого и предприимчивого, сумевшего не только в достатке содержать большую семью, но еще и обучать сестру в Швейцарии в престижном Женевском университете (!) Не-смотря на трудное время, судьба его хранила, наградив скромными и в высшей степени дос-тойными потребностями – тягой к любимому труду и семейному кругу. С сыновьей теплотой воссоздан облик мамы Анастасии Яковлевны – волевой, жизнестойкой и вместе с тем необык-новенно мягкой, видевшей в любом человеке прежде всего его достоинства. «О маме, - призна-ется автор, трудно писать спокойно: потоки любви заливают душу» (62). Свое место в этой книге есть у каждого – у тети Шурани, младших братьев, многочисленных родственников, друзей повествователя.

Незаметно, но совершенно логично в центр повествования переместилось его главное дейст-вующее лицо - сам Борис Федорович Егоров - сначала ребенок, отрок, юноша, со своими увле-чениями, любимыми книгами, театром, играми, творчеством, с «жадным интересом к разным сферам знаний», среди которых - серьезные занятия шахматами, журнальная работа, матема-тика, радиоконструирование, химия;  а затем – взрослый, зрелый человек, окончательно  «при-кипевший к филологии», с неустанными творческими поисками, ежедневным, систематиче-ским трудом, но и симпатиями, антипатиями, вкусами, интересами, снами, пристрастиями…

Чтение книги вдруг стало не просто интересным, а буквально захватывающим.  Что произош-ло? Вчитываясь, понимаю - в различных аспектах свободно и многогранно раскрывается та-лантливая человеческая личность, в своем самоопределении благодарно помнящая об истоках: «Я имел счастье вырастать в трудолюбивой семье и потому замешан не на чуде, а на труде и творчестве» (с. 15).  Здесь нет мелочей, второстепенностей. Все интересно, и все наполнено высоким смыслом, тем главным смыслом самоосознания,  ради которого пишутся книги.

Приведу несколько фрагментов хотя бы из главки «Мои “закрытости”»:

«Люблю закрытые пространства. У меня нет агорафобии - радуюсь движению в бескрайней степи или на громад-ной пло¬щади в городе; приятно далеко заплыть в озере или море и ви¬деть, даже чувствовать, неисчерпаемую и широкую водную гладь. А все же самое уютное ощущение — в закрытом. В комнате; в купе поезда (конечно, не набитом людьми!); если бы был авто¬мобиль, то внутри машины» (с. 161).

«Любимая игра в детстве — построить корабль. Стол — как бы каюта, а вокруг из стульев делаются борта, узкий нос и широкая корма. И на этих трех—четырех квадратных метрах я мог прово¬дить время чуть ли не часами. На-брать с собой много предметов: географические карты, книги, еда, питье, посуда, нитки-иголки (с самой ранней поры не забывал, что в дороге нужно что-то зашивать!) - и отправиться в путешествие. В 30-х годах на фоне гре-мящих на весь мир известий о наших полярниках, осо¬бенно о челюскинцах и папанинцах, мои корабли были и отра¬жением общих интересов и сообщений, но, думаю, и без соот¬ветствующего фона я все равно делал бы себе закрытые «игруш¬ки»: не корабль, так дом или палатку» (с. 161).

«Любовь к малым комнатам я сохранил на всю жизнь. И вооб¬ще к закрытым объемам. Недавно историк и при-ятель Ф.М. Лу¬рье в какой-то телевизионной передаче распространялся о своей любви к Казанскому собору. И я задумался: а почему мне так не люб этот собор? Осенило: колоннады без стен, дырки в прост¬ранстве! Мне неуют-но ходить между этими рядами колонн, про¬ходы продуваются и отовсюду просвечиваются, просматривают¬ся. А я не люблю, чтобы меня разглядывали. Если на окнах нет штор, то мне неуютно даже от самой слабой потенциаль-ной воз¬можности кому-то взглянуть на меня снаружи при вечернем ос¬вещении комнаты» (с. 162).

«Не связана ли с «закрытыми» предпочтениями и моя любовь ко всему миниатюрному? Маленькое легче закрыть, спрятать, убрать. Книги, посуда, картины, статуэтки — чем меньше размеры, тем мне приятнее» (с. 162).

Индивидуальные «закрытости» совмещаются с общеизвестной  «открытостью» Бориса Федоровича миру, в его прошлое, настоящее, будущее. Необычно, как видно, осмыслена про-блема «личного» пространства.

Знаменательно, что на первых же страницах своего труда Борис Федорович четко и однознач-но определил свое отношение к прошлому: «я к своему прошлому отношусь как к истории, пытаюсь наиболее объективно его воспроизводить, вписывая личную судьбу в общий истори-ческий ход» (с. 11). Однако совершенно очевидно, что описание личной истории невозможно без описания личностных черт самого описывающего, и тогда  автор вновь акцентирует свое намерение: «Даже когда я буду углубляться в свои личные качества (о них постараюсь тоже ска¬зать!), то буду иметь в виду их историчность, их связь с эпохой, хотя среди них есть и ка-кие-то чисто индивидуальные свойства» (с. 11).

Это сознательное самоограничение, преимущественная установка на позицию объективного историка, а не субъективного художника определяется стремлением автора к полноте инфор-мации прежде всего социально-исторического, морально-этического характера:  «…я себя счи-таю историком, а не художником, поэтому стремлюсь к полноте информации, а не к заманива-нию читателя интересными сюжетами и красивыми формами» (с.11).

Живой ум и чуткая душа Бориса Федоровича - искренно и деятельно – улавливают частное и общее, личное и народное, проявляющихся в печалях, тревогах, надеждах, определяемых всей жизнью советских людей в XX веке. Прошлое и настоящее, история и современность, обыден-ная жизнь и развитие филологической науки идут рука об руку, взаимодействуют, соединяют-ся сотнями невидимых, но неразрывных нитей. Вот как объясняет ученый возникновение «ис-торического беспамятства» в советский период:

«… очень тоскую из-за колоссального провала не только коллективной, но и личной памяти в нашей стране после 1917 года. Ведь развитие индивидуальных начал в XIX веке привело к массовому распространению личностных жанров: днев¬ников, воспоминаний и писем, имеющих дневниковый или ме¬муарный характер. Со второй полови-ны столетия началась их массовая публикация, возникли специальные журналы, в основ¬ном предназначенные именно для печатания воспоминаний, дневников, комплектов писем: «Русский архив», «Русская стари¬на», «Ис-торический вестник», да и обычные журналы не прене¬брегали такими жанрами. Интерес к личным «докумен-тальным» жанрам перелился и в XX век, но его обрубил 1917 год, ибо при большевиках свирепствовала цензур-ная избирательность в печа¬ти, и очень опасно стало заниматься фиксацией своих знакомств, разговоров, тем бо-лее исследовать родословные, особенно если там фигурировали дворяне, офицеры, духовенство. В страхе пе¬ред возможными репрессиями и раскапыванием, «кто ваши роди¬тели и чем вы занимались до 17-го года» (В. Маяков-ский), сжига¬лись ценнейшие письма, дневники, мемуары. Естественно, зна¬чительно уменьшилось и их написание. Образовалась жутковатая лакуна исторического беспамятства» (14).

Свидетельства самого Б.Ф. Егорова об ушедшей эпохе воспринимаются именно как те живи-тельные  ручейки, которые, со временем слившись с другими, заполнят «лакуны человеческого беспамятства».

Опасаясь культурного лицемерия,  ложного пафоса, но и никогда не закрывая глаза на болез-ненные и даже трагические черты национального характера, на порой и просто страшные эпи-зоды русской истории,  Борис Федорович на протяжении всего повествования сохранил высо-кие нравственные ориентиры интеллигента, человека-гражданина, руководствующегося прав-дой.

«Старался быть честным. Даже о покойниках пытался говорить правдиво — все, что знал и чувствовал. Нет, не все, умолчания были. Обо всем невозможно рассказывать. Но лжи не было.
… Так как кое-что из включаемого в книгу уже публиковалось, то до меня докатывалось и неприятие, даже оз-лобление по пово¬ду некоторых характеристик... Они нисколько не поколебали моего представления о методе: продолжаю считать, что история должна знать как мож¬но больше о той или другой эпохе, и знать правду, как бы она ни была горька или досадна. А я пытался говорить только правду и буду дальше стремиться не сворачивать с такого пути» (с. 469).

В развитие высказанного вспоминается выступление Бориса Федоровича в Варшавском уни-верситете  на только что прошедшей конференции, посвященной дневникам русских писате-лей, где ученый в докладе «О дневниках новейшего времени» остановился на тонкой и дели-катной этической проблеме, возникающей при издании эго-документов. В связи с публика-циями его дневниковых записей о В.Я. Проппе и Д.С. Лихачеве, а также изданием писем Ю.М. Лотмана, он не раз слышал упреки, направленные против обнародования личных документов современников, с этими упреками ученый категорически не согласен, считая, что «история должна знать как мож¬но больше… и знать правду». В  собственной практике он всегда учиты-вает своеобразную трехступенчатую «цензуру», когда 1) сами авторы (докладчик в их числе) ставят ограничения, прежде всего, интимного характера, записывая не все; 2) публикатор из-влекает из текста не желательные, с его точки зрения, места для современного обнародования; 3) ограничения ставят  наследники. Такого рода «цензура», по мнению ученого, помогает со-хранить нравственную безупречность при издании многих эго-документов. Некоторые самоог-раничения неизбежны и при создании мемуаров, однако главный критерий: чтобы «лжи не бы-ло», для проф. Егорова незыблем, именно этот критерий обусловливает их ценность. 

Воспоминания Бориса Федоровича Егорова – многогранные по затронутым проблемам, вме-стившие в себя сотни различных лиц, отличаются вместе с тем внутренним  единством, опреде-ляемым цельностью и глубиной личности самого повествователя. В этом отношении они пред-ставляют собой особое сочинение, обнаруживающее характерные связи с тем предметом - русской литературой, которым ученый занимается  всю свою жизнь.

P.S. После завершения этой рецензии я получила от Бориса Федоровича интересные материалы о его связях с конца 1950-х гг. с польской русистикой, о чем намереваюсь в недалеком будущем на-писать особо.

137

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь