Санкт-Петербург: +7 (965) 048 04 28, booknestor@gmail.com
Москва: +7 (499) 755 96 25, nestor_history_moscow@bk.ru

Непрошедшее время: Русская семья на фоне эпохи. Рец.: Русская семья на фоне эпохи: Воспоминания. Письма / СПб. : Нестор-История, 2011. // Эхо Москвы. Эфир от 22.04.2012 08:35
Русская семья на фоне эпохи: Воспоминания. Письма. ISBN 978-5-98187-850-3

М. ПЕШКОВА: « Русская семья на фоне эпохи»- так называется книга, увидевшая свет в Санкт-Петербургском издательстве « Нестор-История». Ее составителями выступили дети Зинаиды Александровны Сульман, в девичестве Яроцкой, представительница огромной русской семьи, связанная родственными и дружескими узами с образованными и прогрессивно настроенными людьми, составившими гордость и славу России. Выйдя замуж за дипломатического работника Рольфа Сульмана, впоследствии посла Швеции в России, прослужившего на этом посту 17 лет, Зинаида Александровна сохранила любовь и преданность к своим многочисленным родным, оставшимся с Советской России, передав эту любовь детям, составившим книгу, посвященную памяти матери. С младшим сыном Зинаиды Александровны Сульман, известным шведским экономистом и политиком, директором «Нобелевского фонда» с 92 по 2011 год, Михаэлем Сульманом. Продолжение беседы.

М. СУЛЬМАН: Отец приехал развивать торговые связи, подписывать торговый договор, а на жену нападают. Этот тип, который угрожает ей, кричит и т.д. В конце концов, он просит ее не говорить об этой встрече в 40 году Коллонтай.

М. ПЕШКОВА: Которая тогда была послом в России.

М. СУЛЬМАН: Проходит несколько месяцев, это Тимофеев, по-моему, потом отец говорит, что новый торгпред советский, надо его пригласить. Устроили ужин и кто входит? Под совершенно другой фамилией, Ярцев, входит тот же Тимофеев. Это самодисциплина, я должен сказать. Это один из главных вопросов, которые исходят из этой книги - это невероятная лояльность мамина в отношении отца, лояльность к новой стране, Швеции. По крайней мере, спрашиваю себя, недостаточно было 10 лет послом здесь, а не 16 лет. Есть объяснения этому. Каждый месяц что-то творилось в Кремле, какие-то перемены. Его ценили в Стокгольме, как знающего Советский Союз. Но для нее, конечно, это было тяжелое время. К тому же, Париж был бы приятней. Там любимые сестры, братья и т.д.

М. ПЕШКОВА: Как ваша мама уезжала из страны?

М. СУЛЬМАН: После нескольких лет, года два примерно, переписки, папа ее приглашал во Францию, он там работал в каком-то институте изучения вопросов мира и т.д. Она подала заявку о паспорте. Можно сказать, что она получила место в одном из последних поездов из Советского Союза, потому что в 25 году вождь всех народов и стран еще не определился точно, еще можно было. Некоторые получали паспорта, некоторые нет. Она описывает страшно, как жене отказывают паспорт, а муж уже там, а ей дали паспорт. Такой момент после ее выезда в почте, куда приходили ее письма, либо она сестре: « Где ваша сестра?» ( НРЗБЧ) Такие письма было интересно читать. Все, конечно, читались. Она выехала через Берлин и приехала в Париж. У нее не было всех бумаг, которые нужны в мэрии в Париже. Они отчаялись, но там кто- то подсказал, что есть какая-то касса для благотворительности, там что-то такое.

М. ПЕШКОВА: Почти взятка, короче говоря.

М. СУЛЬМАН: Почти. Самое смешное, на этой церемонии присутствовал князь Владимир Андреевич Оболенский. Этот мэр за эту сумму начал долго и красноречиво говорить, но в адрес князя.

М. ПЕШКОВА: Князь Оболенский пользовался вашим авторитетом среди эмигрантов.

М. СУЛЬМАН: Он был замечательный человек. Читать его воспоминания, это тоже книга. Один видный русский историк сказал, что таких книг больше не пишут. Это уникальная книга, называется « Моя жизнь. Мои современники», в этой книге порядком 200-300 минипортретов. Здесь цитируется моим троюродным братом, Димой Мачинским, характеристика Ленина, потому что они были товарищами во Пскове, когда основалась «Искра», тогда он еще был еще социал-демократом, потом стал либералом.

М. ПЕШКОВА: Там очень острая характеристика Ленина дана. Очень точная, что у него нет сердца, нет души. Ваша мама пишет, как она поливает цветочки, уже взрослая женщина, которая приехала сюда навестить своих родственников, которая приехала несмотря ни на что. Как спокойно ее отпускал ваш отец, ведь он прекрасно понимал, в какую страну она возвращается, куда она едет. Эти трогательные семейные приметы. Понимаешь, что нынешнее время, когда смска, когда что-нибудь отправил по e- mail. Естественно, тогда этого не было, но были письма, которые согревали. 20 страниц - это письмо r Оболенским, к родственникам, 20 откровеннейших страниц. Конечно, она испытывала страх, это понятно, но как она могла его побороть. Вы однажды были свидетелями ее встречи с сотрудниками той организации.

М. СУЛЬМАН: Встреча не состоялась.

М. ПЕШКОВА: Она не состоялась из-за собаки, из-за вас.

М. СУЛЬМАН: Она перехитрила их. Дело в том, что дядя Саша сказал, что явился человек, который хочет с тобой встретиться. Она согласилась. Отца здесь не было, он был в Нью-Йорке, в командировке. Это 40-е годы, я довольно точно помню эту встречу из-за психологического напряжения. Мне было 5 лет. Она обратилась к нашему военному атташе, самому видному шведскому шпиону не в Союзе, а в Германии. Он до этого служил в Берлине, там установил такие связи, что он за 14 дней до нападения Германии на Норвегию узнал об этом. Этот Юлин-Данфельт, между прочим, есть портрет отца Пастернака этого Юлин-Данфельта, сделанного в Берлине. Мама рассказала, что едет на эту встречу и взяла с собой не только собаку, но и меня. Если бы операция состояла в том, чтобы кто-то исчез, то трудно. Не только одну, но и этого ребенка и собаку. Так легко такая компания не исчезает. Когда она явилась, то этот « приятель» позвонил и сказал, что не сможет прийти. Т.е. отменили операцию, с этим ребенком еще, но я чуял напряжение в воздухе, это одно из моих самых ранних воспоминаний из Москвы. Второе, это как мама пришла с визитом к Коллонтай. У меня есть такой янтарный слон, который я получил от Коллонтай.

М.ПЕШКОВА: Это она вам дала поиграть или подарила?

М. СУЛЬМАН: Это подарок был.

М. ПЕШКОВА: Какой вам запомнилась наша госпожа посол?

М. СУЛЬМАН: Там была ее ассистентка, прислуга с некоторыми функциями, как тогда было правило. В Швеции она тогда была популярна, потому что она сыграла какую-то роль в установлении, достижении перемирия между Финляндией и Советским Союзом в 40-и году и так же в 44. С другой стороны, у меня лично очень двоякое реакция по ее отношению, потому что она же была большевичка, участвовала во всем этом. Одновременно она вела себя в Стокгольме как великосветская, она лучше говорила по-французски, чем большинство из верхов в Стокгольме, не говоря о немецком. В той, в шведской книге, брат изобразил такую записочку, которая на обывательском уровне отражает историю. Очень элегантная карточка, с монограммой « А.К.». Там она пишет по-французски: «Не жалеете ли вы, также как госпожа Сульман, прийти на маленький чай в такой-то день. Это будет маленькое сборище. Только принц (НРЗБЧ), это нацистский посол в Стокгольме, и болгарский посол. Это февраль 41 года. Это период, когда ставили Вагнера в Большом. Великой дружбы между двумя вождями

М. ПЕШКОВА: Пакт Молотова- Риббентропа?

М. СУЛЬМАН: Да, именно.

М. ПЕШКОВА: Пришлось господину Сульману пойти?

М. СУЛЬМАН: Конечно, это же дипломатия. К тому, ему было не только интересно, по службе надо было общаться, уловить какие-то оттенки.

М. ПЕШКОВА: Про Раднера Сульмана, вашего деда, который отдельной строкой прописан в завещании Нобеля. Как так получилось?

М. СУЛЬМАН: Довольно интересно. Мой шведский дед Раднер Сульман, он был инженером-химиком. Работал после королевского технологического института, получил работу в Америке в крупной химической компании, которая все еще существует (Дюпон де Лямур). Он сочетал работу с тем, что писал репортажи в эту газету «Aftonbladet», где были родственные связи с редакции. Вдруг он получает телеграмму: «Хотите работать у меня ассистентом? А. Нобель». Еще бы, по-видимому, Нобель спросил своих племянников, некоторые из которых тоже учились в Королевском институте. Она рекомендовали его. Сначала предполагается, что Нобель хотел помощи с корреспонденции, потому что дед получил золотую медаль за лучшее сочинение студенческое того года, он знал языки. Нобель писал от 20 до 40 писем в день. Довольно быстро он был переведен на экспериментальную работу. Сначала он работал у Нобеля в Сан-Ремо, туда Нобель переселился из Парижа из-за климата, с точки зрения погоды, так и политической. Там конкуренты распустили слух, что он прусский агент. Он переехал в Италию, сохранил дом в Париже, но дед у него работал ассистентом в лаборатории, потом стал начальником лаборатории в Швеции. Очень даже упал в депрессию, когда открыли завещание, а там Нобель, не спросив его, записал его главным душеприказчиком, т. е экзекутором этого завещания, что было очень большой задачей ввиду легальных и других проблем. В конце концов, после 3-4 лет, ему и тем, которые ему помогали, 3 года они работали, удалось достичь соглашения и с родственниками Нобеля, которые были очень недовольны этим завещанием. Они-то хотели деньги, а не чтобы эти деньги раздавались всевозможным ученым. Убедить Академию, которая отвечает за решение, что касается кандидатов, за присуждение премий. Ему удалось договориться об этом. Тогда его сочли слишком молодым, для того чтобы стать директором фонда, кем он стал уже под конец жизни, когда ему было 59 лет. Ему было 26 лет, когда Нобель скончался, и в то время считалось, что это очень молодой человек. Это длинная и интересная история про семью.

М. ПЕШКОВА: Известный экономист и политик М. Сульман, исполнительный директор Нобелевского фонда, о родных в «Непрошедшем времени» на Эхо Москвы.

Я хотела бы спросить об участии вашего деда в судьбе голодающих Поволжья?

М. СУЛЬМАН: Да. Он выезжал как-то среди ангажированных студентов, пишет очень такие депрессивные письма о положении. Это ведь было движение оппозиционное против власти, которая утверждала, что все в порядке, а ничего не надо делать, и они выезжали, чтобы помогать. Как пишет Оболенский: « Это было небезопасно, потому что в некоторых районах, селах, был такой уровень суеверия, что думали, это врачи привезли эту болезнь – тиф». И потом голод, конечно, оно все в одном смешивается.

М. ПЕШКОВА: Как складывались отношения вашего деда и мамы? Приехала иностранка в семью.

М. СУЛЬМАН: Я должен сказать, что я, откровенно говоря, немножко подозреваю деда, что он очень симпатизировал маме. Мама была противоположностью жене его. Она была норвежка и, откровенно говоря, очень нервная. Ее дети, в особенности дочь, мало хорошего говорит, истерическая, и, наверное, несчастная. Она вообще из интеллигентной семьи, отец ее был главным аптекарем. Но есть письмо такой важной в шведской истории дамы Эллен Кей, она была философом, в каком-то смысле феминисткой. Пропагандировала здоровый образ жизни, как устраивать дома. То, что вы видите в ИКЕЕ, светлое, чистое, это в немалой мере влияние Эллен Кей. Она пишет, какой-то подруге, потому что они очевидно общались: «Как жаль этого любимца Раднера, он зацепился за этой глупой куклой». А вдруг появляется мама. Там есть некоторые фотографии, книга имеет оттенок трагедии, но она могла очень много хохотать, была очень обаятельной. Не случайно дед Яроцкий говорил о Зине и ее волчатнике. Она приезжает в Швецию и говорит по-французски, по-немецки, по-английски она научилась. Вообще у нее словесный запас по-шведски был более богатый, чем у нас. У нее была немножко примесь русского акцента, которую я и не улавливаю. Когда я слышу магнитофонную запись, я слышу, а когда мы общались, я не слышал. Она талантливая, темпераментная такая и между ними была большая дружба. Это воплощается в то, что дед финансирует эти закупки книг для прусских родственников. Даже имеет место переписка, по-немецки естественно, между двумя дедами, где отец вдруг заболел туберкулезом, тогда профессор Яроцкий пишет, дает указания немедленно послать его в Швейцарию, в санаторий, в горное место и так далее. Там какая-то такая заочная дружба развивалась или, по крайней мере, взаимопонимание двух таких деятелей. Это, конечно, объясняется, наверное, в большей мере, тем, что мама сама была такая. Ей среди Сульманов остальных нелегко было, потому что была тетя папина, у которой сын погиб в гражданской войне в Финляндии. Ее подозревали, что вот какая-то коммунистка приехала, не зная, конечно, собственно, что у нее брат погиб так на белой стороне.

М. ПЕШКОВА: Теперь позвольте спросить вас о нескольких фотографиях. Я видела фотографию, где ваш отец вручает в больнице Академии наук нобелевскую премию Ландау.

М. СУЛЬМАН: Да.

М. ПЕШКОВА: Вы уже тогда были взрослым человеком. О чем говорили в семье, что вам известно по этому поводу?

М. СУЛЬМАН: Дело в том, что я не был тогда в Москве. Меня выслали.

М. ПЕШКОВА: За что?

М. СУЛЬМАН: Нет, в шведский интернат. Я начал школу здесь, три года. Первые три года я учился в 110 школе, в центре, у Никитских ворот. Но затем с 10 лет я был в интернате, восемь лет там прожил. Приезжал на рождественские каникулы, на несколько недель летом, в конце мая.

М. ПЕШКОВА: Это для того, чтобы вы язык знали?

М. СУЛЬМАН: И повидать родителей. У отца я прослеживаю очень четкую стратегию, чтобы я освоил русский язык. И даже в один прекрасный год я, наверное, два или три года учился в Швеции. У него возникла идея, чтобы я еще год ходил бы в ту школу, приехал сюда бы, здесь еще год учился бы. Но мама категорически отклонила этот вариант. У него друзья, она сама-то вкладывала большую энергию, для того, чтобы стать шведкой. Не хотела какую-то смесь. Потом я приехал как-то в один год, смешно даже, и здесь у меня развилась аллергия. Чихал, отец сразу устроил путевку в «Артек» в лагерь в Крыму. Может, помогло от аллергии, но главный фокус, конечно, в том, что я там был внедрен в русскоязычную среду. Я там был единственным из 5000 молодых, который отказался носить красный галстук. На меня давили, давили, но я сказал: «Я не пионер, я социал-демократ». Конечно, мамина лояльность к Швеции, это принципиальное, но это тоже подкреплялось тем, что она в Швеции видела те элементы, которые могли бы здесь быть внедрены, если бы меньшевики победили, а не большевики. То есть, плавное социально-экономическое развитие более цивилизованное. Когда отец устроил меня учиться в советскую школу. Во-первых, это заняло почти год. Обсуждался вопрос: ставится ли под угрозу безопасность Советского Союза от такого капиталистического мальчика. Сразу не могли сказать: « Пожалуйста». Потом очень много из иностранцев посылали своих детей, а тогда я был первым капиталистическим, конечно, коммунисты здесь были разные из-за границы, они, естественно, учились в школах, а вот из дипкорпуса чтобы кто-то. Мама мне мозги, конечно, хорошо промыла, и я знал, что входить в политические дискуссии не надо, абсолютно не надо, потому, что мы социал-демократы. Шведы – социал-демократы.

М. ПЕШКОВА: Я вспоминаю вашу фотографию с братом или это друг на Остоженке возле особняка, в котором вы жили. Двое мальчиков. Как вам жилось в этом особняке?

М. СУЛЬМАН: Вообще очень странно, после отца это стало резиденцией посла только, а здесь была смесь. У нас вообще двери не было от собственной квартиры. Особняк был построен для купца. Там, где у папы был кабинет, в потолке плавают очень легко одетые греческие нимфы. Дело в том, что входишь через главную дверь и потом свободно по лестнице, наверху была наша квартирка. Дверей там особых не было. Были разные салоны. Спальня родителей отдельно, но такие условия совершенно немыслимые сегодня, а внизу канцелярия. И в подвале еще жили люди, которые работали. Домработницы, даже один швед, который из себя представлял охрану. Это смехотворно просто. Садовник, который приехал в Донбасс до революции, чтобы там помогать развивать сады, и потом он остался как-то. И канцелярия, вот так что все это было живописно.

М. ПЕШКОВА: И, конечно, мне еще хотелось спросить про 110 школу. Какой она была тогда? Ваши воспоминания, ваши рассказы? Что запомнилось, какие предметы?

М. СУЛЬМАН: У меня очень положительное, с уважением отношение к Ольге Николаевне, нашей учительницы, она была строгая, но очень эффективная. Для нее, конечно, постоянно этот иностранец. Мы говорим о 51, 52, 53 годах.

М. ПЕШКОВА: Еще Сталин жив.

М. СУЛЬМАН: Вот именно. И там любое слово не в ту сторону было сопряжено со смертельной опасностью. Она была очень эффективной вообще. Я потом понял от Ваксберга Аркадия, который тоже там учился, что эта школа была, оказывается, довольно специальной. В классе со мной учился Миша Буденный. Смешной разговор в Кремле: отец подходит к маршалу и говорит: «Оказывается ваш внук в том классе, что и мой сын». - «Это не внук – это мой сын!» У него тогда была молодая жена, и он гордился, что у него сын. Несмотря на то, что он был значительно старше папы, именно поэтому. Так вот одноклассником был еще сын Подцероба - генерального секретаря МИДа, которого можно определить на очень известной фотографии, когда Риббентроп и Молотов подписывают протоколы, там молодой красивый человек в форме, новой этой мидовской, подает им эти протоколы – это отец Подцероба. Это был единственный из одноклассников, к которому я был приглашен домой. Это было устроено примерно как государственный визит. Это раз. А так, конечно, никто ко мне приходить не собирался в эти годы.

М. ПЕШКОВА: Вас водили в школу или вы добирались на троллейбусе?

М. СУЛЬМАН: Нет. Я пешком, потому, что от Скарятинского переулка до Никитских ворот, это семь минут, может десять. Но вспоминается, как мне Ольга Николаевна после уроков сказала, что ты просто иди прямо домой, а то я начал заходить по этим дворам, там какие-то ко мне приставали за Полтаву. Не знаю, почему меня, но у меня в этих схватках был больше успеха, чем у Карла 12, потому что я был солидным молодой. Конечно, это могло бы кончиться нехорошо, так что после этого я прямо шел.

М. ПЕШКОВА: Памяти матери Зинаиды Александровны Сульман, уроженной Яроцкой, жены дипломата, 17 лет прослужившего на посту посла Швеции в Советском Союзе, посвятили книгу «Русская семья на фоне эпохи» ее дети: дочь - Ингер Польссон, старший сын - Стаффан Сульман, именно Стаффан составлял то издание, что увидело свет по-шведски, и Микаэль Сульман – младший сын Зинаиды Александровны. Микаэль - известный экономист и политик с 1992 года по 2011, руководивший Нобелевским фондом. Его рассказ звучал в двух передачах. Наталья Квасова – звукорежиссер и я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».

http://echo.msk.ru/programs/time/880977-echo/##element-text



109

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь