По вопросам, связанным с покупкой книг, звоните: +7 (965) 048 04 28
или пишите на адрес booknestor@gmail.com
По вопросам, связанным с изданием книги, звоните:
+7 (812) 235 15 86 (Санкт-Петербург) или +7 (495) 769-82-46 (Москва)

Моргана Девлин. Русская idea. Сайт консервативной политической мысли. «Лорд Галифакс: Святой Лис» (препринт)
Девлин М. А. Лорд Галифакс: Святой Лис ISBN 978-5-4469-1789-1

Девлин М. А. Лорд Галифакс: Святой Лис. — СПб. : Нестор-История, 2021. — 312 с. ISBN 978-5-4469-1789-1

«Лорд Галифакс: Святой Лис» — книга о самом загадочном персонаже британской истории Эдварде Фредерике Линдли Вуде (1881–1959). Малоизвестный широкому кругу читателей этот человек, будучи вице-королем Индии, посадил в тюрьму Махатму Ганди, будучи лордом-хранителем печати принял Адольфа Гитлера за лакея, а будучи министром иностранных дел, сыграл роковую роль в начале Второй мировой войны и подарил портфель премьер-министра Уинстону Черчиллю.
Меняя титулы, как черную перчатку на недвижимой левой руке, Вуд оставил замысловатый лисий след в истории не только своей страны, но и всей планеты.

Оглавление
Предисловие
Глава 1. Йоркшир (1881–1910)
Глава 2. Вестминстер (1910–1926)
Глава 3. Индия (1926–1931)
Глава 4. Уайтхолл (1931–1935)
Глава 5. Форин Оффис (1935–1941)
Глава 6. Америка (1941–1959)
Заключение
Краткая библиография
Именной указатель 

 

«Лорд Галифакс: Святой Лис» (препринт)

Русская Idea публикует препринт готовящейся к выходу книги Морганы Девлин «Лорд Галифакс: Святой Лис» (издательство «Нестор-История») — первой русскоязычной биографии самого загадочного персонажа британской истории Эдварда Фредерика Линдли Вуда (1881–1959), с 1926 г. барона Ирвина, с 1934 г. лорда Галифакса, с 1944 г. графа Галифакса.
Малоизвестный широкому кругу читателей этот человек, будучи вице-королем Индии, посадил в тюрьму Махатму Ганди, будучи лордом-хранителем Печати принял Адольфа Гитлера за лакея, а будучи министром иностранных дел, сыграл роковую роль в начале Второй мировой войны и подарил портфель премьер-министра Уинстону Черчиллю.
Меняя титулы, как черную перчатку на недвижимой левой руке, Вуд оставил замысловатый лисий след в истории не только своей страны, но и всей планеты.

 

В феврале 1927 г. Ирвин торжественно заложил первый камень англиканской церкви в Нью-Дели. Это был чрезвычайно важный шаг и для него лично, и для христианской веры, но, к сожалению, на тот момент перед Индией стояли и другие проблемы. Подходил к концу десятилетний срок принятия реформ Монтегю–Челмсфорда об из­ме­не­нии управ­ле­ния Ин­ди­ей.

По этому закону законодательная власть в Британской Индии принадлежала вице-королю, Государственному совету и Законодательному собранию, а исполнительная — правительству. За вице-королем сохранялось право вето и издания указов, равнозначных законам. Большинство депутатов обеих палат избирались, правда, участвовать в голосовании могло лишь крайне ограниченное число граждан — 1% в административных центрах и 3% на местах. Закон вводил систему диархии (двойного управления) в провинциях. Правительство также было частично избираемо. Министрам-индийцам предоставлялись департаменты здравоохранения, народного образования, местной промышленности, сельского хозяйства, а полиция, юстиция и финансы сохранялись за министрами, которых назначал губернатор. Новая система устанавливалась на 10 лет, чем и был вызван начинающийся ажиотаж.

Ирвину нужно было готовиться к приезду парламентской комиссии. Отношения Великобритании и Индии сам он рассматривал так: «Утверждение принципа самоопределения[1] значительно стимулировало народные движения в пользу самоуправления, где такового еще не существовало, и Индия не была исключением из этого общего потока. Доктрина опеки, которая руководила британской администрацией в Индии, как она все еще руководит британской администрацией в колониях, была выражением благородной резолюции — управлять на благо управляемых, сделать их одним из основных объектов правительства, обучить временно подчиненных им людей управляться самим. Но эффектная идея самоопределения состояла в том, чтобы создать намного более сильные требования к опекунам, но не к доверенным им лицам. <…> Эта тенденция не замедлила проявить себя, когда ощупью были намечены реформы Монтегю–Челмсфорда, и постоянно набирала обороты в период между внесением этих изменений в конституцию и назначением в 1927 г. установленной законом Комиссии, призванной проинспектировать условия прогресса по вопросу и предоставить рекомендации Парламенту».[2]

Его непосредственный куратор в правительстве министр по делам Индии лорд Биркенхед говорил следующее: «Один я в Кабинете не доверял и, действительно, в некоторой степени выступил против проекта Монтегю–Челмсфорда. Мне откровенно не постичь, что Индия когда-либо будет пригодна получить статус самоуправляемого доминиона»[3]. Министр по делам Индии и ее вице-король, как отмечал сын первого и биограф второго, «были, конечно, странной, но гармоничной парой»[4]. Согласно политической иерархии вице-король был ответственен перед министром по делам Индии, а также перед Кабинетом. Как бы ни велика была его власть в колонии, в метрополии он был сродни члену правительства, и если его позиция не состыковывалась с официальной, он должен был уйти в отставку. Однако Ирвину удалось невозможное: из-за его политики в отставку ушел сначала министр Биркенхед, а потом и все правительство.

Началось все с того, что нужно было определяться с составом приезжающей комиссии. Кандидатура Джона Саймона, с которым Ирвин уже успел поругаться в Палате Общин, в качестве председателя комиссии была утверждена сразу. Сам Саймон был воодушевлен предстоящей работой: «Биркенхед, я думаю, немного удивился обнаружить рвение, с которым я был готов приостановить профессиональную и парламентскую деятельность в нашей стране, когда эта возможность появилась в поле моего зрения. Но я со своей женой уже делал тур через бóльшую часть Индии по приглашению бывшего вице-короля лорда Рединга, и его преемник лорд Ирвин был моим другом по колледжу Олл Соулс. Громадные конституционные проблемы, включая будущее 400 миллионов подданных короля, населяющих область, столь же большую, как Европа без России, захватили меня»[5]. Зато идея о том, что устроивший ему выволочку в Парламенте Саймон приедет в Индию, совсем не захватила его друга и коллегу Ирвина.

Другой вопрос, который тогда предстояло решить сначала им с Биркенхедом, а потом утвердить через Парламент, — состав комиссии. Будет ли она исключительно британской или там найдется место и для представителей Индии. Ирвин был убежден, что примитивное индийское общество вряд ли вообще что-либо понимает в планируемых мероприятиях. Королю Георгу V он писал: «В то время как более прозорливые князья признают, что проблема, вероятно, будет становиться все более и более важной и нужно стремиться найти ее решение, желание значительного большинства состоит в том, чтобы его просто оставили в покое. Я думаю, что у них едва ли есть мысли о том, как общественное мнение британской Индии обязано реагировать на это, и, следовательно, они не спешат видеть неизбежную необходимость внесения изменений и улучшений»[6].

Помимо общей примитивности публики, Ирвин видел и раскол в рядах индийских националистов, прежде всего, между Мотиалом Неру и Ганди. Последний временно удалился с политической арены, чем несказанно обрадовал британскую власть. Не учел или не захотел учитывать вице-король одного, что попытки решить судьбу Индии без ее же непосредственных представителей могут не только не уничтожить движение сопротивления британской власти, а наоборот, сплотить ряды националистов, пробудить тех самых примитивных людей, с легкостью поддающихся пропаганде, к борьбе.

Ирвин обменивался с Биркенхедом письменными соображениями относительно комиссии. С самого начала министр по делам Индии был не против того, чтобы представители колонии также вошли в состав, и просил у Ирвина рекомендаций, кого тот считает благонадежным для такой важной миссии. Ответ Биркенхед получил следующий: «Я заключаю, что Вы рассматриваете комиссию, включая индийцев. У меня есть серьезные сомнения относительно мудрости этого курса. Как только Вы начнете выбирать индийцев, будет почти невозможно сделать единственный выбор, придется расширять комиссию, чтобы включить чиновников. Кроме опасности сделать комиссию громоздкой, я думаю и вполне уверен, что комиссия, составленная таким образом, закончила бы так же, как и комиссия Сэнки[7], с предоставлением по крайней мере двух отчетов, один из которых был написан, прежде чем комиссия начала работу. Не было бы более мудрым создать комиссию как внешний беспристрастный орган, небольшой по численности, но представляющий самый надежный баланс и гарантирующий суждения, на которые можно было бы положиться?»[8]

Биркенхед согласился с такой позицией Ирвина далеко не сразу. Несколько месяцев он раздумывал над этим, предлагал включить в комиссию и мусульман, и индуистов, вице-король же упорно не желал слышать об этом. Под конец они все-таки сошлись с Ирвином в том, что британские лейбористы (а их присутствие в комиссии было строго обязательным), сочувствующие социалистическим идеям, рискуют вступить в сговор с индийскими националистами. И тогда выводы комиссии будут просты и незатейливы: полная и немедленная независимость Индии от колониального гнета. Совершенно ясно, что такие выводы в интересы Британии не входили.

Как уверял в мемуарах сам бывший вице-король, он консультировался со всеми индийскими советниками, которым наиболее доверял и считал компетентными, и все они отговаривали его от допуска в состав комиссии представителей колонии в пользу депутатов обеих палат британского Парламента[9]. В итоге к лету 1927 г. был комиссия получила такой вид: лорд Бернем, лорд Стрэткон, Эдвард Кэдоган, полковник Лейн Фокс (друг Ирвина), Вернон Хартшорн и К.Р. Эттли — четыре консерватора и два лейбориста с либеральным председателем Саймоном.

Ирвин делал ставку еще и на то, что комиссия не была единственной в колонии. Наряду с ней должен был функционировать индийский комитет сэра Санкарана Нэра, состоящий из представителей Государственного совета Индии. Была и другая великодушная уступка: индийским экспертам также доверялось давать консультации назначенной комиссии, правда, без права голоса в решающем отчете.

Не без оснований вице-король Ирвин был убежден, что Индия просто не готова к тому, чтобы перейти на рельсы самоуправления. Раз за разом он подчеркивал это в своих выступлениях, напоминая о религиозной вражде, внутренних раздорах и намекая на то, что покуда коренное население будет демонстрировать такое поведение, то решать его судьбу будут куда более благоразумные белые господа: «С апреля по июль в прошлом году Калькутта, казалось, находилась под эгидой некоторого злого духа, который так захватил умы людей, что в их безумии они считали себя освобожденными от самых священных ограничений человеческого поведения. Честные граждане уехали за границу, спасая их жизни от фанатического нападения, но паралич, который настиг коммерческую жизнь большой столицы, был менее серьезен, чем гражданские потери, следовавшие за голым и бессовестным нарушением закона, который по необходимости должен быть подтвержден методами решительными и серьезными. С тех пор мы видели те же самые зловещие влияния в Патне, Равалпинди и многих других местах, были вынуждены наблюдать эту пропасть высвободившихся человеческих страстей, которая слишком часто глубже наносных привычек и закона. <…> Ничто полезное не может цвести во вредной почве, никто не может построить дом, чтобы противостоять ветру, дождю и шторму жизни на гнилых и необоснованных фундаментах»[10].

Но чтобы показать определенную лояльность к индусам, Ирвин пригласил к себе группу товарищей во главе с Ганди, которого тогда увидел в первый, но далеко не в последний раз. Они имели обстоятельный разговор. Ганди настаивал на том, что Индия не нуждается в британской опеке. Он говорил, что британский парламент должен дать Индии то, что ей непосредственно нужно, что Индия не будет забывать о чувстве собственного достоинства и т.п. Ирвин счел логику Ганди не слишком последовательной и так описывал отцу свои впечатления: «Я сломал лед, и встретился с Ганди. Он действительно интересная индивидуальность. Конечно, его политическое мнение таково, что у Англии и английского Парламента нет морального права быть судьями индийского прогресса, и поскольку они конституционно находятся в положении законодательной власти, они должны поступить, как и в случае Ирландии, признать, что Индия должна получить статус доминиона, и затем встретиться с индийцами и обсудить точные методы и детали, которыми это могло быть достигнуто. <…> Он показался мне особенно далеким от практической политики. Это скорее было похоже на то, будто говоришь с кем-то, кто сошел с другой планеты для краткого визита в две недели, и чей разум мыслит принципиально иначе»[11].

И Ирвину, и Биркенхеду было ясно, что какой бы комиссия ни была, каковы бы ни были результаты ее работы, все равно найдутся недовольные и в самой Индии, и тем более в Великобритании. Биркенхед за день до оглашения их решения по составу писал: «У меня, конечно, нет заблуждения относительно того, сколько начнется гневных завываний, когда наши предложения будут получены индийской прессой. Но никто не может обвинить нас в том, что мы поверхностно рассмотрели проблему или что мы не исследовали каждую мыслимую альтернативную схему. Ничего не остается, как стоять перед шквалом критики, с которой мы столкнемся с прохладой и самообладанием»[12]. О составе комиссии было объявлено 8 ноября 1927 г., и это буквально взорвало Индию.

 

Ранее враждующие лагеря, индуисты и мусульмане, Индийский национальный конгресс и либеральная партия, Мотилал Неру, его сын Джавахарлал и Махатма Ганди, все так или иначе значимые политические силы Индии, слились в едином порыве и объявили о том, что будут бойкотировать и саму комиссию, и результаты ее деятельности. Вице-король после отмечал: «Решение исключить индийцев из комиссии, доверив членство в ней двум палатам британского Парламента было объектом острой критики, и в свете событий, которые следовали за этим, казалось, было ошибкой. Но я сомневаюсь, имело ли на самом деле это столько значения, сколько было в него вложено»[13].

Неделю спустя, видя, как протестное движение набирает обороты, Ирвин все еще был уверен в правильности своего решения. Биркенхеду он писал: «Если бы у нас была смешанная комиссия, я все еще думаю, что почти бесспорно в нее не вошли бы ручные индийцы, довольно бесполезные с политической точки зрения, а те индийцы, которых Вы бы назначили, стали бы искать путь для подписания отчета, содержащего их общие стремления. <…> Я думаю, что политическая Индия все больше имеет тенденцию восставать против права британцев судить уровень индийского прогресса под экстремистским давлением. Их концепция состоит в том то, что Индия имеет врожденное и неоспоримое право на самоуправление, и раз это так, метод его достижения должен быть решен консультациями между равными. Все мы знаем правдивый ответ на это, но мы не должны ожидать, что это будет когда-либо признано действиями или словами любой существенной части политической интеллигенции»[14].

Волнение продолжало нарастать. Ирвин решил выдвинуться в Бомбей встречать парламентскую комиссию. Город и окрестные области сильно пострадали от наводнений, недавно прокатившихся по Индии. Население хоть и частично благоговело перед вице-королем, однако уже слышались и недовольные выкрики. Череда посещений, встреч, разговоров с управляющими утомили Ирвина. «Когда это закончится, я хотел бы лечь спать и не просыпаться в течение недели»[15], — жаловался он отцу. В итоге в постель его уложила малярия, которой он заразился в Бомбее. Все рождественские каникулы он оставался больным и хромал впоследствии несколько месяцев. Но комиссия должна была приехать в феврале, и нужно было как-то к ней готовиться. Единственное, что успел сделать Ирвин — заручиться надеждой на поддержку одного из мусульманских лидеров —Мухамада Али Джинны.

Ирвин постепенно поправлялся и ждал прибытие комиссии в Бомбее. Дороти оставила его, чтобы вернуться в Йоркшир и провести время с детьми, подальше от индийского недовольства, малярии и подобной экзотики. Вице-король угрюмо наблюдал, как на улицах то тут, то там появляются плакаты, требующие предоставить Индии статус доминиона. За день до приезда комиссии Саймона, Ирвин пробовал пристыдить индийскую общественность: «Британские государственные деятели со всех сторон во всевозможных терминах заявили, что назначение парламентской комиссии никоим образом не было предназначено оскорбить Индию. Снова и снова это утверждение было повторено, и я спрашиваю вас во всей искренностью, по какому праву лидеры индийского мнения, также ревностно беспокоящиеся о своей добросовестности, как и я, ставят это под сомнение? Почему они позволяют себе подвергнуть сомнению добросовестность и слово другой стороны?»

Когда 3 февраля 1928 г. британская делегация ступила на землю подвластной ей колонии, их встретили не только криками гнева и улюлюканием, но еще и самостоятельно изготовленными плакатами: «САЙМОН, ВОН ИЗ ИНДИИ». Некоторая благожелательность комиссии поначалу была продемонстрирована несколькими членами индийской политической элиты, но вскоре и она улетучилась. Понимая, что работать при таких исходных данных просто невозможно, Джон Саймон предложил вице-королю выпустить заявление, в котором можно было бы обратиться к индийской общественности и пообещать ей полное сотрудничество в будущей работе. Ирвин не видел в этом необходимости и считал, что такое заявление эффекта иметь не будет. Как писал он Биркенхеду: «Индийским политикам, даже в большей степени, чем я предполагал, недостает моральной храбрости. Я еще не встретил ни одного человека, который готов был бы встать против шума его друзей или газет. Они просто слабые. <…> И пока они не приобретут качества, в которых в настоящее время испытывают недостаток, я не вижу, как эффективно они могут оберегать чувство собственного достоинства, к которому столь ревнивы»[16].

Саймон решил не оставлять попытки договориться с индийской стороной перед началом работы комиссии, чтобы после избежать проблем. Он внес предложение, которое также было одобрено и Ирвином, и Биркенхедом, о создании т.н. Совместной Свободной Конференции. Эта конференция, приглашения на которую получили бы представители Индии, могла бы исследовать выводы комиссии наряду с британскими участниками. Однако и такую инициативу индийские политические круги не приняли. На заседании Парламента было объявлено о том, что любая деятельность комиссии Саймона будет неприемлема для Индии. Бойкот продолжался.

Ирвин пришел к выводу, что бороться с таким положением вещей бесполезно. Биркенхеду он писал: «Причины бойкота, конечно, различны; некоторые ожидают, что правительство или лейбористская партия изменят их политику по вопросу; другие любопытно убеждены, что все в Англии уже составили мнения о том, что у Индии просто не может быть никакого прогресса. <…> Я совершенно уверен, что правильный курс теперь, когда и Вы в Англии, и мы с Саймоном здесь ясно заявили, что комиссия должна продолжить свою работу, что их нужно оставить одних и просто позволить делу начаться, как можно меньше об этом говоря. Я думаю, все это действительно очень похоже на отказ ребенка есть ужин. Наступает момент, когда ни мольбы, ни упреки больше не работают, если все проигнорировано, то его ужин просто отдают коту»[17].

Вице-король, знающий политическую обстановку и Индии, и своей родины, справедливо предполагал, что даже бойкот комиссии ненадолго сплотит индийских политиков. Слишком сильны были их противоречия, слишком легко они поддавались провокациям. Оставалось только ждать, когда внутренний раскол вновь выйдет на передний план, и страсти улягутся. Расчет был верен. Подлил масла в огонь и лорд Биркенхед, который предложил индийцам объединить свои усилия и создать проект собственной конституции, при этом подчеркивая, что вряд ли это получится, т.к. Индия просто не готова к самостоятельности.

Эта ставка сработала: пока индийцы тщетно пытались объединиться, скандаля и находя новые поводы для бойкота уже друг друга, комиссия Саймона начала работу, объем которой внушал ужас.  Как вспоминал сам Джон Саймон: «Самая огромная кипа бумаг, какую я когда-либо видел в своей профессиональной жизни, приглашала меня консультировать индийских князей по вопросам их лучшей линии поведения. Некоторые индийские штаты, а всего их было более 500, были сопоставимы в размере и важности; другие были намного меньше; и наконец, были еще и поместья в несколько акров, принадлежавшие или мелким вождям, или еще кому-то, кто точно не будет исполнять подведомственных полномочий. Один из штатов, Хайдарабада, почти столь же большой, как Великобритания; другой, Майсур, еще огромнее, чем Эйре, а население его вдвое больше. Отношения к верховной власти этих индийских штатов, рассеянных на всем протяжении субконтинента, с границами, которые пересекают коммуникации и делают географический образец Индии как мозаики, чрезвычайно сложны и не имеют никакого аналога нигде в мире»[18].

В отличие от любящего охоту больше своей работы вице-короля или министра по делам Индии, пьющего запоями (отчего у него уже начинались серьезные проблемы в правительстве, т.к. его видели на улицах в пьяном виде), Джон Саймон был образцовым государственным служащим. Вместе со своей командой он стал прорабатывать один за одним индийские вопросы. Инспектировал различные области страны, сталкиваясь там с неприятием, которое никогда не встречал Ирвин. Беседовал с бесконечным количеством князей, относившихся к нему куда менее радушно, чем к вице-королю. Он был центральной мишенью всей этой истерии. Но так или иначе напряжение начинало спадать. Все шло точно по плану Ирвина: ребенок, отказавшийся от ужина (индийцы), были заняты внутренними противоречиями по проектам конституции, а кот (комиссия Саймона) кое-как ужинал, точнее — тяжело работал.

 

К августу 1928 г. Неру-отцу удалось договориться с лидером либералов Сапрой, и они составили свой проект конституции. Согласно ему Индии должен был быть предоставлен статус полностью самоуправляющегося доминиона; не предполагался статус государственной религии; женщины уравнивались в правах с мужчинами и т.п. Предсказуемо этот проект не удовлетворил бóльшую часть индийских политиков. Неру-сын решительно выступил против, т.к. полагал что Индия не должна быть никаким доминионом, а получить полную свободу. Выступил против Али Джинна, взявшись готовить свой проект конституции с мусульманских позиций. Начался очередной виток кризиса.

Промышленность была парализована длительными забастовками, во многих областях были разрушены железные дороги. На улицах не утихали беспорядки, провоцируемые то одной, то другой, то третьей стороной. Полицейские жестко реагировали на протесты, протестующие убивали полицейских, за что моментально получали смертные приговоры. Вице-король подписывал их без тени сомнения. Начинался период жесточайших репрессий, который будет самым кровавым в истории Индии ХХ века.

Подстрекал толпу в первую очередь Неру-сын. В декабре 1928 г. он от лица Индийского национального конгресса выпустил заявление, в котором было сказано, что если Индии к концу 1929 г. не будет предоставлен статус доминиона, то его сторонники, а таких было немало, начнут акции гражданского неповиновения. Ирвин писал об этом так: «Этим действием он создал невозможную ситуацию, хотя, насколько я видел, не было никакой проблемы в принципе. Я не мог предвидеть, что существующее правительство в Англии или любое правительство, которое могло бы сменить его в результате выборов, будет готово разорвать королевский закон, назначающий комиссию и игнорировать ее отчет. <…> Любое такое действие было бы полной идиотией и подрывом всего, что сделал (индийский. — М.Д.) Парламент»[19].

Ирвину докладывали, что Ганди выступает против такой инициативы и готов сотрудничать с британской властью, однако если статус доминиона не будет рекомендован комиссией Саймона, то случиться может всякое. В то же время Ирвин лишился союзника в Великобритании. Лорд Биркенхед все-таки вынужден был подать в отставку. На смену ему пришел лорд Пил. Ирвин в начале 1929 г. информировал его о неспокойной обстановке: «Одна вещь ясна: все не удовлетворены компромиссной резолюцией (Индийского национального — М.Д.) конгресса. Люди думают, что независимость была продана. Люди видят, что статус доминиона втягивает их в очень опасные болота, но умеренные элементы, как всегда, невнятны или недостаточно организованны, чтобы их голос был услышан. Есть вполне ясное сильное движение влево среди продвинутого индуистского политического мнения; есть одинаково ясное увеличение подозрения между индуистами и мусульманами. Пропасть между князьями и британской Индией, как ожидается, будет все глубже и глубже в связи с ежедневным экстремизмом индийских политиков»[20].

Правительство Индии наконец решило продемонстрировать, что и оно на что-то годится и что слова экс-министра Биркенхеда неверны. Индийский Кабинет представил в парламент два билля, первый об общественной безопасности, второй о трудовых конфликтах. Тем самым правительство планировало покончить с терроризмом и незаконными забастовками. Но индийский парламент не спешил ратифицировать эти законы. Председатель Патель даже не имитировал беспристрастность, наложив на первый Билль о безопасности свое вето.

Тогда Ирвин вызвал его к себе и пообещал «простить все ваши выходки», если он прекратит саботировать работу индийского правительства. Патель поначалу колебался и не отвечал ни «да», ни «нет». Он находился под сильным влиянием Ганди, который пока еще не выступал против британской власти открыто, но готовился к этому. Разговоры с Пателем, а заодно и на ассамблеях индийского парламента длились всю весну. Видя, что Билль о безопасности не получает поддержки, вице-король планировал просто отстранить строптивого Пателя от занимаемой им должности. Но по странному стечению обстоятельств в день, когда Патель должен был высказать свое решающее суждение, а Ирвин, соответственно, в зависимости от его слов или отстранить, или похвалить, в председателя парламента кинули бомбу.

Террористы проникли на парламентскую ассамблею и начали швырять самодельные взрывные устройства с галереи посетителей. Ирвин писал отцу: «Двое мужчин с мест для публики бросили две бомбы в скамью для членов правительства. К счастью, частично вследствие того, что бомбы были плохой комбинацией случайных ингредиентов, они не нанесли практически никакого ущерба, и всех заинтересованных лиц ждало самое удивительное спасение. Бросив бомбы, один из мужчин продолжил стрелять из револьвера, который, снова к счастью, дал осечку после неудачных первых двух выстрелов. Далее следовало обычное спасение людей, которых переместили во двор. Во всяком случае все это было чудесным избавлением. Ассамблея была немедленно отложена»[21]. За этой провокацией стояла индуистская республиканская ассоциация Аллахабада, ранее же уже проявившая себя в убийствах полицейских.

Примечательно, что при всем этом присутствовал еще и сэр Джон Саймон, который был едва не убит. Такая наглядная демонстрация беззакония, безусловно, должна бы была подтолкнуть и его к логическому выводу комиссии о том, что Индия не готова к самоуправлению, и Пателя к необходимости снять свое вето с закона о безопасности. Но что первый, что второй отделались легким испугом. Патель своей позиции не переменил, поэтому 12 апреля 1929 г. Ирвин просто провел этот закон самостоятельно, подчеркнув, что, когда речь идет о таких серьезных вопросах, права председателя парламента ничего не значат.

 

Тем временем на родине лорда Ирвина были назначены Всеобщие выборы. Правительство Болдуина функционировало уже пять лет. Несмотря на успехи социальных инициатив Невилла Чемберлена, инициативы финансовые, которыми занимался Уинстон Черчилль, подталкивали страну к кризису. Усугубляла всё неразбериха в Индии, и на этом фоне лейбористы набирали очки. Выборы прошли 30 мая 1929 г. По количеству голосов они отдавали победу консерваторам, но при мажоритарной избирательной системе, т.е. окружному голосованию, больше мест в Парламенте оказалось у лейбористов, и правительство вновь должен был формировать Рэмзи МакДональд. К этому времени он уже заметно сдал, часто болел и даже как-то сказал: «На самом деле, я скоро уйду и оставлю вас самих разбираться»[22]. Консерваторы получили всего на 17 мест меньше, поэтому могли «подвешивать» Парламент.

Весть о том, что в метрополии у руля встают люди, без презрения относившиеся к социалистическим идеалам равенства и братства, чрезвычайно воодушевила Индию. Видя, что хотя бы на время в колонии гарантировано спокойствие, а также раздав указания своим подчиненным быть беспощадными к террористам, которые продолжали преступную деятельность, вице-король Ирвин отправился в заслуженный отпуск на родину.

Примечательно то, что консерватор и аристократ по природе и крови Ирвин моментально сошелся с лейбористским правительством. Особенно ему нравился новый министр по делам Индии Веджвуд Бенн. «Я совершенно не боюсь никакой политики, которую они, вероятно, будут проводить, пока направление остается в тех же самых руках, что и в настоящее время. Я думаю, что Веджвуд Бенн должен быть довольно хорош для министерства Индии. Он отличный товарищ, увлеченный, с большим количеством идей и джентльмен. Он был всегда моим другом в Палате Общин, и я не сомневаюсь, что продолжит им быть»[23].

Ирвин прибыл в Лондон в июле 1929 года. Лейбористскому Кабинету он привез предложение Джона Саймона об англо-индийской конференции круглого стола, которое нашло живой отклик и у нового министра по делам Индии, и у премьера МакДональда. МакДональд желал пойти еще дальше  — и сразу же выпустить декларацию о том, что Индия достигла необходимого прогресса для получения статуса доминиона. Примечательно, что и эту идею зародил в нем вице-король Ирвин.

До недавнего времени сходившийся с Биркенхедом во мнении, что колония никак не готова к самоуправлению, с начала 1929 г. он стал менять свою точку зрения. В конце концов слова о том, что Индия готова получить статус доминиона, еще не означали действительного его присуждения. И Ирвин считал, что сказать об этом необходимо, дабы усмирить волну индийских протестов. В лице МакДональда он нашел поддержку своему начинанию. Загвоздка была в том, что о таком решении должен был объявлять не вице-король и не МакДональд, такой вердикт по законодательству могла вынести только комиссия Саймона. Последний после того, как его чуть было не взорвали в индийском парламенте, все еще сомневался в необходимости этого радикального шага и присылал письма из Индии, что для начала следует все-таки провести конференцию круглого стола. Ирвин в Лондоне настаивал на том, чтобы заявление о доминионе было сделано премьер-министром.

Всю осень длилась правительственная переписка. Как вспоминал Саймон: «В октябре был обмен письмами между мною, как председателем комиссии, и Рэмзи Макдональдом, как премьер-министром, в котором говорилось, что комиссия “теперь вступила в заключительный этап своей работы и надеется быть в состоянии представить ее отчет в начале следующего года”. Мы подчеркнули, что в рассмотрении направления, которое, вероятно, примет будущее развитие Индии, имели огромное значение отношения между британской Индией и индийскими штатами, и предложили схему процедуры публикации нашего отчета, в соответствии с которым индийские штаты будут приглашены для консультации, наряду с внутренним правительством и представителями различных партий британской Индии, для полного решения индийской проблемы. Рэмзи Макдональд ответил в письме, датированном 25 октября, что принимает предложение, которое только что сделала комиссия, и это стало началом конференции круглого стола, назначенной на следующий год. По совпадению премьер-министр написал, что наше предложение подняло вопросы такой важности, что он “думал будет правильным, прежде чем ответить на него, проконсультироваться с лидерами других партий”, и что они согласились с его ответом. То, чего, однако, не было в письме Макдональда, это того, что правительство под свою ответственность собиралось заранее выпустить декларацию о статусе доминиона для Индии»[24].

Саймон не знал, что, будучи в Лондоне, Ирвин уже снесся с Болдуином по вопросу заявления о статусе доминиона, и тот, конечно же, дал согласие своему другу и любимцу. Невилл Чемберлен писал сестре: «Я хорошо знаю, как это произошло. Он видел Эдварда, который сказал ему, что ничего нового в заявлении нет, но оно было необходимо, чтобы предотвратить серьезную проблему в Индии в декабре (два заявления, которые мне кажутся несовместимыми друг с другом). Он поехал в Экс-ан-Прованс, и представитель министерства Индии подготовил проект, сказав, что Рэмзи хочет знать, соглашается ли он на это или нет; и что Эдвард активно выступает за. Тогда С.Б. сказал, что ничего не знает об этом, но, если Эдвард за, все должно быть в порядке. Я думаю, что это было самым неподходящим и несправедливым просить, чтобы он согласился на такое заявление, и, конечно, его согласие было только личным, но очевидно, если партия не поддержит его, а я, конечно, думаю, что она не поддержит, он окажется в очень смущенном положении» [25].

Как замечал Сэм Хор о той ситуации и позиции Болдуина: «Он слепо доверял суждению вице-короля, и его естественные инстинкты были всегда более либеральными по индийским вопросам»[26]. Стенли Болдуину эта история чуть не стоила карьеры и партийного лидерства. К концу 1929 г. он и так находился не в лучшей своей форме. Консерваторы проиграли выборы, лорд Бивербрук объявил личную войну «старой шайке» и раскачивал лодку, создав свою Объединенную имперскую партию, куда перетягивал тори, недовольных Болдуином. К Невиллу Чемберлену толпой тянулись делегаты, умоляя его взять на себя партийное лидерство, но он отказывал каждому, говоря, что «С.Б. мой друг и мой лидер, и я не стану вести игру, какую Л.Д. вел против Асквита»[27]. Чемберлен честно рассказал обо всем этом Болдуину, находившемуся в подавленном состоянии, и тот стал приходить в себя.

Однако партийные страсти вокруг возможного заявления о статусе доминиона для Индии не утихали. Категорически против выступали либералы Ллойд Джордж и лорд Рединг, бывший вице-король. Джон Саймон, которому наконец обо всем сообщили, просто напросто грозил своей отставкой, если подобное заявление будет сделано в обход комиссии. МакДональд тоже считал, что обходить стороной комиссию нельзя, как бы ни хотелось поскорее стабилизировать обстановку в Индии, куда уже возвращался ее вице-король.

В возвращении Ирвина особенно согревала мысль о том, что его новый вице-королевский дворец в Нью-Дели был готов, и ему не придется больше ютиться в старом, куда менее шикарном. Памятуя об угрозах Неру-сына о кампаниях гражданского неповиновения, если статус доминиона не будет гарантирован до конца 1929 г., Ирвин собирался сделать заявление. Вернувшись в свое вице-королевство, он немедленно вызвал к себе Ганди, обоих Неру и других индийских политиков, чтобы обрадовать их перед официальным сообщением: «Но восточный ум в сравнении с западным работает по-другому, и такое различие интеллектуального понимания, в котором метод и время всегда были верными слугами, легко способен породить недоразумения. Тем не менее вроде бы преодолевая это различие, острые умы моих посетителей не замедлили понять важность заявления. <…> Я чувствовал, что на этот раз Великобритания, так часто действуя слишком мало или слишком поздно, действовала вовремя»[28].

В ночь перед публикацией Ирвин получил срочную телеграмму от Болдуина, который предвидя шторм, умолял его отсрочить заявление. Вице-король не мог этого сделать, т.к. подобный шаг, тем более после его анонсирования перед индийскими лидерами, был бы расценен неверно. Он проигнорировал С.Б. и 31 октября своей вице-королевской волей сделал следующее заявление: «Ввиду сомнений, высказанных как в Великобритании, так и в Индии в отношении толкования намерений британского правительства по принятию статута 1919 года, я уполномочен от имени правительства Его Величества четко заявить, что, по нашему мнению, в Декларации 1917 года подразумевается естественный вопрос конституционного прогресса Индии — получение статуса доминиона». Эти слова были подобны взрыву бомбы.

 

Консерваторы окончательно раскололись. Остин Чемберлен и Черчилль заняли непримиримую позицию по вопросу и отказывались выражать малейшую поддержку Болдуину, давшему согласие на такое заявление. Присоединился к ним и Биркенхед, среди тори началась смута. В Палате Общин неистовствовали либералы, которые видели в этом, в конце концов, пощечину своему партийному товарищу Саймону, возглавлявшему парламентскую комиссию, которая одна только и могла делать такие выводы. Раз Ирвин уже заранее сообщил обо всем, фактически результаты работы комиссии теперь были не важны, хотя даже еще не были опубликованы.

Вице-король все же справедливо рассчитывал, что, несмотря на то, какую реакцию его слова имели в Великобритании, Индия примет их с благодарностью, однако и этого не произошло. Когда в Дели собрались практически все представители индийских политических сил, включая обоих Неру, Ганди, Сапра, Али Джинну и т.д., они заявили, что соглашаются на конференцию круглого стола, но перед ней должно было быть сделано еще несколько шагов, гарантирующих «более спокойную атмосферу». Политические заключенные должны быть освобождены, Индийский национальный конгресс должен получить самое большое представление на конференции; а сама цель конференции должна состоять не в том, чтобы определить, будет ли и когда статус доминиона получен, а скорее спроектировать конституцию для нового доминиона. Это имело под собой основания.

Индийские политики видели, какой ошеломляющий эффект смелое заявление вице-короля произвело в метрополии. Лорд Рединг, чье мнение для многих в Индии имело большое значение, в Палате Лордов камня на камне не оставил от слов Ирвина. Бывший министр Биркенхед вторил ему и выпускал разгромные статьи в прессе. Очнувшийся от гипноза вице-короля Болдуин, отчасти и для восстановления собственной партийной репутации, также пошел на попятный. В начале ноября он пригласил Остина Чемберлена и других бунтарей-тори для переговоров по этому вопросу.

Такая позиция вывела из себя Ирвина: «Мне в самом деле просто хочется плакать, когда я вижу, что Стенли Болдуин должен слушать рассуждения Остина, чей контакт с Индией давно потерян и который мыслит всегда, как бревно»[29]. Остин Чемберлен сетовал на дружеские отношения С.Б. и вице-короля: «Я не могу думать, что как только Ирвин приехал, началось использование такого опасного термина (статус доминиона. — М.Д.), и я сожалею, что Болдуин должен находиться под таким влиянием своей дружбы и восхищения Ирвином, чтобы дать ему даже предварительное и условное согласие»[30].

В обеих палатах британского Парламента не утихали дебаты по индийскому вопросу. После всех внутрипартийных осложнений Болдуин заявил, что его тори не имеют никакого отношения к этому заявлению. Ото всех нападок в Палате Общин защищался министр по делам Индии Бенн, и, хотя он делал это довольно убедительно, индийские политики чувствовали, что все благородные слова Ирвина в один момент могут быть просто нивелированы британским правительством. Граф Галифакс записывал в мемуарах: «Декларация от 31 октября появилась, чтобы заверить и индуиста, и мусульманина в либеральных взглядах вице-короля, влияние которого в последнее время было распространено, но, видимо, не было очевидно всем. Но был также и фон позади этого заявления: многие самые известные имена британской политической сферы говорили об Индии с признанной властью и действовали как один, чтобы подвергнуть критике и осудить то, что только что заявил вице-король»[31].

Сам Ирвин был убежден в том, что поступил верно, о чем писал отцу 3 декабря 1929 г.: «Я не думаю, что что-либо из сказанного в Англии может принудить меня изменить точку зрения на то, что сделать такое заявление было правильным. <…> Экстремисты находятся в значительно затрудненном положении, и хотя я, как сказал тебе прежде, не буду удивлен, если многие из них не прекратят сопротивления, но они, вероятно, утратят бóльшую часть поддержки и вынуждены будут бороться на плохом тактическом поле. В целом я удовлетворен путем, по которому пошли события»[32].

Пока перед Парламентом отчитывался Бенн, Ирвин из-за всего поднявшегося скандала («Я никогда не был в состоянии понять того сильного политического взрыва в Парламенте, который немедленно последовал») отчитывался перед королем Георгом V: «Правда, сэр, заключается в том, что есть действительно большое различие мысли между индийским и английским понимаем этой очень обсуждаемой фразы “Статус Доминиона”. <…> Для них фраза “Статус Доминиона” намного больше соответствует положению, признания которого они хотят, чем достигнутое конституционное государство, как это звучит для английского понимания»[33].

Помимо собственного монарха, Ирвину приходилось уговаривать Ганди на принятие участия в будущей конференции круглого стола. Вице-король понимал, что без этого индийского лидера такая конференция невозможна, но понимал он также, что тот, скорее всего, будет выдвигать свои особые требования и капризничать. Самым подходящим условием для Ганди была бы телеграмма МакДональда, в которой бы тот приказал вице-королю немедленно объявить Индию свободной страной. Естественно, такой сценарий был нереалистичен, поэтому Ирвин готовился к предварительным переговорам с Ганди без какого-либо энтузиазма, о чем информировал министра Бенна: «Хотя я, как Вы знаете, и пацифист по своей природе, но я не расположен тратить всего себя на встречи с людьми, которые, кажется, ведут себя чрезвычайно глупо»[34].

Встреча с Ганди, а также другими представителями индийской политической элиты — страшим Неру, Сапрой, Джинной и Пателем должна была состояться 23 декабря, и эта дата на тридцать лет ранее могла бы стать днем смерти лорда Ирвина. Никакие вице-королевские убеждения о том, что статус доминиона будет все-таки гарантирован Индии, не повлияли на террористов, которые решили взорвать вице-королевский поезд, прибывающий в Дели. Они заложили два самодельных взрывных устройства под рельсы, но из-за сильного тумана не рассчитали, когда их точно следует привести в исполнение, поэтому очередная террористическая атака на вице-короля окончилась неудачей. Ирвин писал отцу об этом инциденте: «Я не могу притвориться, что сам лично был в этот момент значительно взволнован. Я услышал шум, подумал “это должно быть бомба” и стал прислушиваться, что там вообще происходит. Тогда я почуял дым, который стал проникать в поезд… но поскольку ничего не происходило, я продолжил читать Челлонера, пока кто-то не пришел и не сказал мне, что это был взрыв. Тогда я пошел, чтобы посмотреть повреждения. <…> Действительно удивительно, что существуют люди, которые искренне думают о том, что подобные вещи могут принести им пользу в продвижении их политики. Я ожидаю, что результатом будет скорейшее укрепление общего мнения и в Англии, и в Индии, которое усилит мое собственное положение»[35].

Несмотря на то, что сам Ирвин встретил очередное покушение на собственную жизнь с великим спокойствием, он предполагал, что подобные новости встряхнут индийское общество: «У меня была небольшая надежда, что инцидент с бомбой тем утром, возможно, сделает их более послушными, но эта надежда не была оправдана, и очень скоро стало очевидно, что ситуация ухудшилась под воздействием недружелюбных дебатов в Парламенте»[36].  В первую очередь, на Ганди, известного своим миролюбием, весть о том, что вице-короля чуть было не взорвали его же миролюбивые индусы, не произвела никакого впечатления. Он заявил, что будущее Индии должна решать сама Индия, а не британский Парламент, а также добавил, что если статус доминиона будет конечной целью конференции круглого стола, то тогда он примет в ней участие.

Вторил ему и старший Неру, индийские политики сомневались в искренности британских заявлений, чем привели в бешенство Ирвина, и так уже пошедшего на беспрецедентные уговоры. Он писал министру Бенну: «Они действительно были невозможны. <…> Я не могу сдержать чувства, что их главная идея в том, что внутренние индийские различия слишком укоренились в обществе, они не могут быть забыты или преодолены на какой бы то ни было конференции. Поэтому их участие в конференции круглого стола просто раскололо бы их силы до неспособного к реконструкции состояния. Из-за этого им подумалось куда лучшим изобрести причину, почему они не принимают участия в конференции. Таким образом они сохраняют свое положение и могут сказать, что лишь нежелание Великобритании удовлетворить все их требования сразу, снова ответственно за все трудности правительства и жизни Индии»[37].

После этой встречи в Лахоре должна была состояться встреча Индийского национального конгресса[38]. Индия пребывала в крайне беспокойной обстановке, появились слухи, что три тысячи мусульман идут убивать Ганди и его сторонников. Ирвин думал о том, чтобы и вовсе запретить лахорскую конференцию, сторонники которой жгли костры, устраивали экстравагантные религиозные обряды, и все их собрание напоминало смесь поля битвы и карнавала. Но после все же не стал этого делать, и, как выяснилось, очень зря.

На этой конференции Индийским национальным конгрессом (ИНК) было принято решение о начале кампании гражданского неповиновения. В полночь 31 декабря 1929 г. Ганди, младший и старший Неру и их многочисленные сторонники развернули знамя независимой Индии. Это было безрассудное решение не только по отношению лично к Ирвину, особенно учитывая те уступки, какие он уже совершил, устроив правительственный кризис в Лондоне, таким решением ИНК выходил в поле единоличной борьбы за власть в Индии, игнорируя другие ее политические силы и вызывая их естественный гнев.

Ирвин комментировал все происходящее так: «Я должен придерживаться нашей существующей линии в отношении таких разглагольствований, то есть преследовать виновников по суду, когда язык или фигуры речи, на наш взгляд, выглядят как подстрекательство к насилию; в то же время мы готовы быстро и энергично пресечь любое движение к гражданскому неповиновению. <…> Если они попробуют осуществить это, то мы не будем смущены наказать их настолько сильно, как только сможем»[39].

 

[1] Версальский тезис президента США Уилсона о «праве наций на самоопределение».

[2] Earl of Halifax. P. 114.

[3] Lord Birkenhead to Lord Reading, 4 December 1924.

[4] Earl of Birkenhead. P. 206.

[5] Simon J. Retrospect: the Memoirs of the Rt. Hon. Viscount Simon G.C.S.I., G.C.V.O. London, 1952. P. 144.

[6] Earl of Birkenhead. P. 230.

[7] Комиссия Сэнки (Sankey Comission) — британская государственная комиссия под руководством лорда Сэнки, которая рассматривала вопросы национализации угольных шахт 1919 г. Соглашения с шахтерами достигнуто не было, комиссия предложила четыре различных варианта действий: от полной национализации до частной собственности.

[8] Earl of Birkenhead. P. 237–238.

[9] Earl of Halifax. P. 115–116.

[10] Speeches by Lord Irwin. Vol. I. P. 282.

[11] Hickleton Papers.

[12] Lord Birkenhead to Lord Irwin, 3 November 1927.

[13] Earl of Halifax. P. 114–115.

[14] Earl of Birkenhead. P. 244.

[15] Ibid. P. 248.

[16] Earl of Birkenhead. P. 252.

[17] Ibid. P. 255.

[18] Simon. P. 145.

[19] Earl of Birkenhead. P. 258–259.

[20] Earl of Birkenhead P. 263–264.

[21] Hickleton Papers.

[22] Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 12 February 1927.

[23] Hickleton Papers.

[24] Simon. P. 150–151.

[25] Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 26 October 1929.

[26] Viscount Templewood. P. 45.

[27] Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 26 October 1929.

[28] Earl of Halifax. P. 119.

[29] Earl of Birkenhead. P. 288.

[30] Austen Chamberlain to Ida Chamberlain, 11 November 1929.

[31] Earl of Halifax. P. 123–124.

[32] Hickleton Papers.

[33] Earl of Halifax. P. 121–122.

[34] Earl of Birkenhead. P. 275.

[35] Hickleton Papers.

[36] Earl of Halifax. P. 146.

[37] Earl of Birkenhead. P. 277.

[38] Индийский национальный конгресс, Партия конгресса или просто Конгресс — вторая по числу членов политическая партия в Индии; старейшая политическая организация страны. Основана в 1885 г.

[39] Earl of Birkenhead. P. 279. 

_______________________

Историк, публицист

 

Оригинал статьи: https://politconservatism.ru/special/lord-galifaks-svyatoj-lis-preprint

314

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь