Санкт-Петербург: +7 (812) 235 15 86, nestor_historia@list.ru
Москва: +7 (499) 755 96 25, nestor_history_moscow@bk.ru

Гилинский Я.И. Рец.: Клейн Л.С. Трудно быть Клейном: Автобиография в монологах и диалогах. — СПб.: Нестор-История, 2010. // Российский криминологический взгляд 2010 № 1
Трудно быть Клейном: Автобиография в монологах и диалогах. ISBN 978-5-98187-368-3

Это не совсем обычная рецензия на не совсем обычную книгу. Дело в том, что ее автор, доктор исторических наук, профессор Л. С. Клейн — известный археолог, антрополог, филолог, ученый с мировым именем и широчайшим кругом интересов. Очевидно, к трем вышеназванным профессиям можно смело добавить — и историк, и географ. Да еще и — поэт (в рецензируемой книге мы находим многочисленные стихотворения автора). Л. Клейн, будучи профессором Ленинградского--Санкт-Петербургского государственного университета и Европейского университета в Санкт-Петербурге, преподавал в Берлинском, Венском, Копенгагенском, Даремском и других университетах мира, включая университет Вашингтона.

Но какое все это имеет отношение к журналу «Российский криминологический взгляд», любезно предоставившему место для этой рецензии? Не спешите, уважаемый читатель. Всему свое время. Ведь не случайно автор настоящей рецензии отозвался на одну из книг Л. Клейна своей давней статьей «Субкультура за решеткой» (Советская этнография. — 1990. — № 2), посвященной тюремному сообществу.

Итак, по порядку. Вначале о книге в целом. Среди многочисленной мемуарной литературы книга Л. Клейна отличается редкой фундаментальностью, научной обстоятельностью, не говоря уже об объеме — 723 страницы текста формата 70x100.

В книге приводятся рисунки (например, фалар из Садового кургана), карты (например, карта рас¬пространения амфор и краснолаковых сосудов), схемы (например, трассовые секвенции), фотографии. В книге использованы многочисленные документы, выдержки из писем, книг, интервью.

Имеются обширная библиография (с. 670—679)/ash', предметный указатель (с. 680—689), именной указатель (с. 690—723). По всем этим «индикаторам» мемуары Л. Клейна приближаются к дотошному научному исследованию.

И все бы это, при всем уважении к труду профессора Л. С. Клейна, не имело отношение к тематике криминологического журнала, если бы не часть шестая книги (из восьми): «Испытание». С подразделами «Арест», «Кресты», «Следствие и суд», «Зона», «Осмысление: дикарь внутри и культура», «Первые годы на свободе»  (с. 322—420). Читатель уже догадывается, что речь идет о страшном вынужденном «включенном наблюдении» автора, находившегося с марта 1981 г. по сентябрь 1982 г. в пенитенциарных учреждениях СССР в качестве обвиняемого, а затем осужденного. И в этом отношении вынужденный печальный опыт большого ученого оборачивается уникальным научным исследованием тюремной субкультуры «изнутри». Не забудьте: Клейн, помимо прочего, этнограф. Вот он и проводит этнографическое исследование «спецконтингента».

Сам автор уже после освобождения так оценивает время, проведенное в заключении: «Это было чрезвычайно интересно. Это было неимоверно трудно, но чрезвычайно интересно. Это как-то обогатило меня. Ну, разумеется, все это только ретроспективно. Тогда я отнюдь не был рад» (с. 380). Кстати, помимо «включенного наблюдения» ученый использовал еще один социологический метод — интервью. Пользуясь уважением среди заключенных, он «имел возможность расспрашивать их о жизни и правилах поведения в преступной среде. Они очень усердно мне помогали,

1 Здесь и далее указываются страницы рецензируемой книги.

охотно объясняли мне выражения на фене, нормы, правила и ритуалы» (с. 371). Я не буду повторять длинную предысторию и историю попадания крупного ученого в зону. Это были годы, когда ряд ленинградских ученых подверглись репрессиям по надуманным обвинениям (так называемая «Ленинградская волна»): в употреблении наркотиков (Азадовский), гомосексуализме (Клейн), в подделке документов (Рогинский), мошеннической продаже коллекции музыкальных инструментов (Мирек), спекуляции книгами (!) — Мейлах. Фамилии репрессированных ленинградских ученых говорят, помимо прочего, о направленности преследований...

Бессмысленно пересказывать пережитое Л. Клейном (воистину «Трудно быть Клейном»!). Заинтересовавшиеся могут прочитать об этом как в рецензируемой книге, так и в книге Л. Самойлова (псевдоним Л. Клейна) «Перевернутый мир», вышедшей первоначально в журнальном варианте (журнал «Нева». — 1988. — № 5 и 1989. — № 4), а затем отдельным изданием (СПб.: Фарн, 1993). Что касается как «обоснованности» обвинения Л. Клейна, так и правдивости его описания нравов советских пенитенциарных учреждений, то лучше всего об этом свидетельствует письмо (от 13.05.1989) следователя РУВД И. И. Стреминского, расследовавшего «дело» Клейна, главному редактору журнала «Нева» после опубликования вышеназванной книги «Л. Самойлова»: «Л. Самойлов дал в своих очерках истинную картину этих учреждений. Пережитое им и изложенное в очерках не может оставить человека равнодушным, даже самого черствого и бездушного. Не скрою, я потрясен... Мое непосредственное начальство с необычным вниманием и усердием ежедневно контролировало ход дела и с энтузиазмом приветствовало любое продвижение к осуждению подследственного. Не со всеми решениями своего руководства я был согласен, и особенно с арестом Л. Самойлова... Сейчас для меня ясно, что за этим делом стояли силы застоя и что Л. Самойлова преследовали не за какое-либо преступление, а за нечто иное. Вероятно, за неординарную позицию в науке, за публикацию своих научных трудов на Западе... Я с интересом слежу за публикациями Л. Самойлова на юридические темы и считаю, что они на пользу совершенствованию нашей правоохранительной системы» (с. 363—364). Если бы!..

Как в «Перевернутом мире», так и в рецензируемой книге мы находим этнографически точное описание элементов тюремной субкультуры. Это известные «прописка», «разборки», тюремные касты, «наколки» и их значение, «стакан», «вафлер» и др. Ценность этих, казалось бы знакомых специалистам явлений, в их описании «изнутри» и в деталях, которые потрясают (судьба пассивного гомосексуалиста Умки, маленького «мента» и др.). Имеются и наблюдения, специфические для конкретного СИЗО. Например, «музыкальная шка¬тулка» — камера с генератором шума, работающим непрерывно. Бывают и временные разночтения. Так нынешняя «пресс-хата» описывается как «напряженка». Вот последствия нахождения в «напряженке» заключенного, переведенного туда на неделю в порядке «взыскания»: «Он тихо забился под «шконку» и сутки оттуда не вылезал. Потом выкарабкался и хрипло сказал: «Делайте со мной, что хотите. Бейте, наказывайте... А туда я не могу. Лучше смерть. Порешу себя, вот увидите» (с. 338). Но, пожалуй, значительно важнее те выводы, которые делает Л. С. Клейн на основе своего вынужденного исследования. Хотя некоторые из них совпадают с точкой зрения специалистов-криминологов, но они имеют самостоятельное значение, ибо делаются ученым, «посторонним» для уголовно-правовой, уголовно-исполнительной, криминологической науки и в результате исследования методом «включенного наблюдения». Вот некоторые из них.

Как этнограф и антрополог, Л. Клейн приходит к научно обоснованному выводу о совпадении признаков первобытного общества и... советской (да и нынешней российской, добавлю я) пенитенциарной системы. Клейн насчитывает 14 таких принципиальных сходств (с. 393 и след.). Это — обряды инициации («прописка» и др.); табуирование многих слов и действий («западло»); татуировка («наколки»); кастовая структура общества; выделение вождей (в тюрьме «главвор», пахан, авторитет) и их дружины («угловые», «бойцы» и др.); примитивизм воровской речи (фени) и речи «дикаря» первобытного общества; демонстративный культ матери («не забуду мать родную») и, наконец, — искусственное увеличение половых членов (в тюрьме — костяные и металлические предметы), как «ампаланги» у малайцев... Кроме того, родственным отношениям в первобытном обществе соответствуют тюремные «семьи», «кореши» и «кенты», а первобытнообщинному «обычному праву» — «воровской закон». Профессор Клейн подробно аргументирует свои выводы и причины столь парадоксального сходства. При этом ключевое объясняющее слово — культура. По своим психофизиологическим свойствам современный человек не ушел далеко от кроманьонца. И «все, что он имеет и что позволяет ему жить в среде, которая совершенно не соответствует его природным данным, наработано культурой. Культура создала специальные компенсаторные механизмы для выпуска излишней энергии, для выбросов адреналина: многолюдные зрелища — гладиаторы, коррида, петушиные бои, бокс, футбол, хоккей...» (с. 395).

Как выбрасывается адреналин на футбольных матчах хорошо известно нашей милиции, ОМОНу.

Между тем «та культура, которая создана и ежегодно стихийно воссоздается в лагерях, а оттуда с угрожающей настырностью распространяется на всю страну, это плохая культура, архаичная, агрессивная и жестокая. Это первобытное, дикое общество, которое как раковая опухоль сидит внутри нашего современного общества, и не только сидит, но и растет, распространяется метастазами. Один из них — дедовщина в армии» (с. 397). Л. С. Клейн в 80—90-е годы минувшего века делает выводы столь значимые для реформирования нашей пенитенциарной системы. Кратко они сводятся к нижеследующему. Советская догма о перевоспитании трудом и в коллективе порочна в своей основе. Труд сам по себе вообще никого не исправляет, а тем более труд подневольный, примитивный, рабский. Воздействие коллектива имеет место, но — какого коллектива. В коллективе воров и убийц происходит не перевоспитание, а повышение криминальной профессионализации. И суперактуальное для дня сегодняшнего: «Вся наша система наказаний нуждается в пересмотре. Мне кажется, нужно резко, во много раз уменьшить длительность сроков заключения и одновременно усилить интенсивность его прохождения — заменить пребывание в коллективе заключенных одиночным заключением... Ясно одно: лагерей принудительного труда не должно быть вообще. Их нужно упразднить — всю гигантскую сеть, весь архипелаг» (с. 375).

И хотя для многих из нас это было очевидно давно (в том числе, для автора этих строк), дополнительная аргументация неюриста, проделанная им в результате столь неординарного исследования, мне кажется принципиально важной.

Следует сказать, что неизменный интерес вызывают и другие разделы (части) книги. Много места уделено характеристике отечественной науки и нравам ее представителей. В фундаментальных мемуарах ученого отражены будни и дух отечественной истории. Очень интересны Приложения: здесь и «Афоризмы о науке», и «Заповеди» участникам семинара, и «Диагноз» — очень современные размышления ученого о власти, ксенофобии, будущем России.

Лично для меня открытием было тесное знакомство (жили в одной комнате коммуналки!) автора книги с доктором юридических наук, профессором, старшим советником юстиции Игорем Евсеевичем Быховским — создателем Курсов повышения квалификации следственных работников, выросших до Санкт-Петербургского юридического института (филиала) Академии Генеральной прокуратуры РФ (где имеет честь трудиться автор рецензии). Игорь Быховский был блестящим человеком и профессионалом. Смерть его была явно преждевременной. Он поехал в воинскую часть, где служил его сын. Увидел, что там творится и пошел к командиру части. После «беседы» с командиром вышел и упал... Так трагически переплетаются «зона» тюремная и армейская... В официальном некрологе о смерти И. Е. Быховского было сказано: «На 64 году жизни скоропостижно скончался...».

Остается поблагодарить профессора Л. С. Клейна за интереснейшую книгу и посоветовать профессионалам-юристам, криминологам внимательно ознакомиться с ней.

Заказать звонок

Мы позвоним
в рабочее время

Позвоните мне
Нажимая на кнопку "Заказать звонок", вы даете согласие c Политикой обработки персональных данных
Спасибо,

Спасибо! Заявку получили, сейчас позвоним.

Подождите,

Ваша заявка обрабатывается!

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь