Санкт-Петербург: +7 (812) 235 15 86, nestor_historia@list.ru
Москва: +7 (499) 755 96 25, nestor_history_moscow@bk.ru

Щавелёв А.С., Щавелёв С.П. Историческая археология: эпистемологический анализ. Рец.: Клейн Л.С. Трудно быть Клейном: Автобиография в монологах и диалогах. — СПб.: Нестор-История, 2010. // Нева № 2 2010
Трудно быть Клейном: Автобиография в монологах и диалогах. ISBN 978-5-98187-368-3

                                          «… Я судьбу его  нынче вспомнил,

     Я искал в ней  скрытого толка,

     .Но единственное, что я понял:

     Жить в России надобно долго».

     В. Корнилов.

     Памяти  А. Бека.

     1986 г.

      Не  раз говорено, что личная жизнь  учёного, перипетии его биографии  неинтересны для истории науки. Для нее главные события в  этой жизни — те мысли, что приходили  ему в голову; решающие поступки — те работы, что он написал. Эта  правильная, в общем, теза нуждается  в нескольких оговорках. Во-первых, история науки — часть истории  культуры, а эта последняя включает в себя не только идеографические, но и биографические материалы. Не только вечное, но и личное. Во-вторых, жизнеописания  учёных интересны не одному профессиональному историографу, но и довольно широкому кругу мыслящих читателей. Биографии, мемуары, эпистолярия, прочие материалы личных архивов пользуются устойчивым спросом на книжном рынке, даже сегодня, когда бумажные тексты вытесняются экранными изображениями. Впрочем, не меньшими темпами растет и мемуарно-биографический пласт Интернета. В-третьих, жизнь некоторых исследователей моментами выходит за стены кабинета и лаборатории, выводит их на авансцену политики, общественной жизни. Наконец, в-четвертых, наверное, «есть тонкие, властительные связи меж» судьбой человека науки и его занятиями ею. Их почти всегда трудно установить, но не зря же, допустим, историк-анналист Марк Блок участвовал в Сопротивлении и погиб в гестапо, а наш археолог Сергей Павлович Толстов (из казаков) после приказа о демобилизации ополченцев с учёной степенью отказался покинуть фронт и, остановив наших бежавших под Москвой солдат, заставил их ударить по наступавшим немцам контратакой… Не менее драматичные коллизии возникали в жизни многих ученых и в гражданских, на поверхностный взгляд мирных условиях.

      Лев Самуилович Клейн — петербургский  гуманитарий широкого профиля (в  первую очередь археолог и историк, но затем и антрополог, филолог, историограф) — вполне удовлетворяет всем затронутым признакам автобиографизма. В его судьбе, кроме занятий наукой, случалось всё — «от тюрьмы до сумы», согласно мудрой русской пословице (учеба «на медные деньги», с преодолением пресловутой «пятой графы», табуирующей высшее образование и последующий карьерный рост в академических структурах для евреев; война, тюрьма, лагерь; изгнание из науки и возвращение в нее). Всё это преодолено и осмыслено благодаря сверхчеловеческой стойкости самого мемуариста и широте души кое-кого из его знакомых. На наше читательское счастье, у автора незаурядный литературный талант, житейская мудрость философа, вдумывающегося в поток жизни. Поэтому получились не узкосемейные воспоминания рядового специалиста, а брошен широкий взгляд на целую эпоху истории ее полноправного участника, сотворца.

  Объем книги достаточен для обозрения богатой событиями и знакомствами долгой жизни — под 50 авторских листов. Текст смонтирован из нескольких категорий источников: журнальных, газетных и сетевых интервью автора; его полувековой переписки с друзьями и коллегами (до полусотни адресатов и респондентов из разных городов и стран); выдержек из его же статей и книг; наконец, из нескольких посвященных ему коллегами работ. Всё это публикуется без поправок, как при первых изложениях, изданиях, а необходимый комментарий и дополнения к документам содержатся в переслаивающих их собственно воспоминаниях, написанных Л.С. Клейном несколько лет назад. Для человека, разменявшего девятый десяток лет, время вполне мемуарное.

      Многие  историки оставили мемуары. Видать, профессия  подталкивает их на склоне лет оглянуться. У некоторых они вышли еще  при жизни, причем не одним изданием  (Дружинин, 1967; 1979); у других посмертно (Иностранцев, 1998; Кондаков, 2002). Кое-кто завещал свои автобиографические рукописи опубликовать после смерти, но наследники не смогли или не захотели этого сделать (лежат в семейных архивах увлекательнейшие записки А.А. Зимина, А.А. Формозова). Археологи обозревали свой жизненный путь пореже (заняты больше кабинетных специалистов: летом — в поле, зимой — в камералке), но и в этой области воспоминания имеются. Конечно, различаются и масштабы фигур мемуаристов, и, главное, степень их откровенности, наблюдательности. Одни рассказывали об истории создания и деятельности научных школ (Пиотровский, 1995); другие о том, кто и как такие школы и их участников уничтожал (Гуревич, 2004); и то и другое применительно к одному и тому же времени и месту. Чаще всего самые драматичные моменты, наиболее острые конфликты сглажены. С примерно такой типичной мотивацией: «Я сознательно уклоняюсь от оценки деятельности  Р. в качестве начальника отряда. Все персонажи живы, и раны задетого самолюбия кровоточат» (Ковалева, 2008. С. 155).

      Автобиография Л.С. Клейна этими мемуарными топосами не страдает. Он скрупулезно следует завету поэта (Е.И. Винокурова): «Я всё занесу на скрижали / Железную память храня: / И то, как меня обижали, / И то, как любили меня». В книге немало критических, негативных суждений о многих людях и их поступках. Почти все они поименованы, и лишь в отдельных случаях еще вроде бы живые персонажи скрыты за прозрачными для специалистов инициалами. Но автор не скупится и на похвалы, искренне восхищаясь столь же большим числом современников — и старших, и младших. Это подкупает читателя. Тем более что и упреки высказаны-то лишь в связи с конкретными эпизодами академической или университетской жизни. За поступки, а не за характеры.

     А вот в мемуарах одного моего знакомого  коллеги, далеко не старого еще философа, конечно, еврея, заключительная глава так и названа — «Враги». И это помимо брани, щедро рассыпанной по всему предыдущему изложению (Тульчинский, 2007). Результатом столь «правдивых мемуаров» стал бойкот этого профессора его коллегами по петербургскому университету культуры, откуда он должен был уволиться.

     Костяк  книги Клейна составляют документы  — живые диалоги, откровенные  письма, иные отзывы участников событий. Текст весьма органично объединяет вполне академический нарратив, философическую аналитику с уместной для разного  читателя популяризацией и даже публицистичностью. Весь этот сплав стоит на грани  с художественным произведением, то и дело напоминая роман с замысловатым сюжетом.

      Хотя  основа книги документальна, но эти  «документы и материалы» отобраны и  прокомментированы исключительно  самим мемуаристом. Попытка издателя (С.Е. Эрлиха, хозяина фирмы «Нестор-История») и привлечённого было им на роль редактора анонима заставить мемуариста однозначно ответить на некоторые вопросы о его личной жизни была автором жестко пресечена (и эта беседа, правда, пополнила текст воспоминаний). К тому же, в текст многих написанных им давным-давно работ и произнесенных по разным поводам интервью теперь сделаны поясняющие вставки (в квадратных скобках). Таким образом, перед нами почти целиком самооценки, личные мнения, авторские суждения, только заготавливавшиеся будущим мемуаристом как бы впрок, когда придет пора их монтажа в целостную ретроспективу его жизни. Документы и материалы иных инстанций, особые мнения упоминаемых лиц могли бы серьезно скорректировать показ тех или иных моментов истории советской и российской археологии. Но требовать подобной широты от автора воспоминаний никак нельзя. Это дело возможных рецензентов, других мемуаристов. Правда, все меньше остается на свете тех, кто мог бы «после драки (с Клейном) помахать кулаками». А десять, двадцать лет назад эта книга наверняка вызвала бы шквал опровержений. Сегодня наступило время равнодушия. К счастью, не тотального (раз я пишу эти строки, в конце концов).

     Как объясняет автор, название для книги (кому-то оно покажется вызывающим) родилось случайно. Когда-то он назвал свою рецензию на английский сборник  археологических статей «Трудно  быть богом», проводя аналогию между  участниками сборника и героем самого известного романа братьев Стругацких. Кто-то из московских коллег зло пошутил, пустив слух, будто Клейн выпустил автобиографию и так ее назвал. Шутка запомнилась, и когда дело действительно дошло до издания воспоминаний, автор озаглавил их «Трудно быть Клейном». По-моему, удачно: жизнь ученого по любым, а не только академическим меркам и вправду была тяжела. А он и не пытался ее облегчить, то и дело обостряя отношения с коллегами и с начальством, когда его этические принципы не позволяли идти на компромисс. Читатель теперь может убедиться, какие нечеловеческие трудности пришлось преодолеть еврейскому пареньку из провинции, чтобы стать и всегда, до конца быть ученым, преподавателем в северной столице. Добиться признания на Западе. В условиях полуофициального, но твердого антисемитизма и прочих общественных коллизий пред- и послевоенной поры. Например, сегодня уже мало кто из молодых читателей поймет, как вызывающе смело ему было сознательно остаться по паспорту «Самуиловичем» в те времена, когда тысячи его тезок становились «Семеновичами» (Как Вульфы, допустим, «Владимирами», Мендели — «Михаилами»; а те же  Клейны — «Маловыми» или т.п.).

     Иной  читатель скажет: «Подумаешь! А остальной  народ-то еще больше пострадал! Сколько  народу не вернулось с фронта, из лагерей…» Но учтем: речь-то идет об ученом, мыслителе. Выжить физически  это одно; сохранить в рабочем  состоянии интеллект и волю к  его использованию в любых  условиях — совсем другое. Это знает  любой соотечественник, кто служил в армии, исключался из партии, менял  род занятий и место жительства, тяжело болел. А Лев Клейн не утратил  воли к познанию, мышлению и последующему изложению своих мыслей, выводов  ни на одном из этапов своего ухабистого пути по жизни. Вот тут главный  урок его воспоминаний. Причем жалобности в названии итоговой книги не слышится. Прочитывается законная гордость человека, сделавшего значительную часть жизни  по собственным принципам. Ради этого  преодолевшего свинцовый пресс  на роду написанной судьбы. Действительно, было. Было трудно. Особенно Клейну. Порой  запредельно. Но помешать ему трудности  не смогли. Ученики, поклонники его  обожествили. Так что в самом деле «трудно быть Клейном». Но почетно. И вполне заслуженно. Теперь Клейн — академический бренд. Его даже в «Российской археологии» стали печатать. Что ж, «ты победил, галилеянин»…

     Добавлю удивительную для меня лично подробность: наш мемуарист никогда не пользовался  бытовыми транквилизаторами, то есть не пил и не курил. Академик Рыбаков  говаривал: «Наши археологи пьют как бурлаки. Но и работают они  как бурлаки». Почти все самые  даровитые ученики и коллеги  Клейна из более молодых поколений  ленинградских археологов  бездарно допились до смерти или увольнения с работы. А в их жизни не случалось  таких ужасных коллизий, как у  их наставника. Она текла по накатанной колее. А вот поди ж ты… «Это школа дяди Левы Клейна / дяди Лева Клейна вам говорят…» пели они по молодости на студенческих капустниках. Но Клейн учил их работать, а не глушить водкой непонятного происхождения тоску. Да что там душевные муки! Даже тяжелейшая болезнь не остановила работу Льва Самуиловича. «Человек из железа», был такой польский фильм (Анджея Вайды). Получается, главную победу в своей жизни Клейн одержал над самим собой. Как настоящий «прогрессор».

     Интересно, Борис Стругацкий не задумается о  защите авторских прав на такое название, как у клейновских мемуаров? Это его дело, а мы вправе углубиться в метафору. С целью скромного сеанса заочного психоанализа клейновского личного казуса. Под «богами» в данном случае наши замечательные фантасты имели в виду участь так называемых «прогрессоров» — далеко вперед продвинутых культурно личностей, заброшенных в чуждое им архаичное общество. Возможно ли такому «засланному казачку» исправлять там нравы? Вершить суд и расправу? Финансировать добрые дела? А безупречен ли морально сам «прогрессор»? Жизнь и судьба Льва Самуиловича Клейна действительно чем-то похожи на миссию дона Руматы Эсторского (Стругацкий, 2003. С. 99–114). Реальному Клейну на каждом этапе его жизни приходилось сталкиваться с окружающими его сообществами — семейным, школьным, университетским, академическим, лагерным, общественным, государственным. Каждое ломало его под себя, а он им всем бросал вызов. То молча гнул свою линию, то гласно с общественной трибуны, в печати клеймил супостатов. Но никогда не бежал с арены конфликта. Это-то и было трудно: не подчиниться диктату среды, но и не выпасть из нее. Что означало небытие как ученого, мыслителя, то есть профессионала. А если по вине всесильных противников и выпасть на время, то использовать навязанную врагами паузу для возвращения в профессию, порой триумфального.

     Так доцент исторического факультета ЛГУ Клейн на исходе СССР не просто пережил неправедный суд, тюремную камеру и лагерный барак, а назначил себя наблюдателем, социологом «перевернутого мира» (точь-в-точь как герой Стругацких на чужой планете) и по выходу на свободу опубликовал замечательные работы о режимном социуме. А вдобавок занялся филологией гомеровского эпоса и по этому вечному источнику выпустил несколько увесистых книг, теперь учитываемых специалистами филологами. Железная логика: кто, как не археолог, специалист по индоевропейским раскопкам, способен со стороны понять и переоценить лингвистику «Илиады»? «Бессонница, Гомер, тугие паруса» были нужны ему для того, я думаю, чтобы никто из оставшихся на свободе коллег не мог подумать, что режим сломал личность Льва Клейна, изгнанного из университета, оторванного на время от археологических источников. Но этот личный мотив остается «за кадром» автобиографического повествования, а к свидетельствам именно научного успеха этого исследования я могу добавить свой случай: мой добрый друг, глава курской школы кросскультурной лингвофольклористики, составитель уникального словаря языка русских былин и народных песен профессор А.Т. Хроленко просил у меня клейновскую «Анатомию Илиады» и по прочтению отзывался одобрительно; признавался, что кое-что усовершенствовал в своей компьютерной методике благодаря этой работе.

     Вряд  ли Л.С. Клейну, как и любому другому  по жизни «прогрессору», удалось поменять советские устои в школе, университете, экспедиции, лагере. Все его первые ученики жили-поживали по вполне советским правилам; кое-кто из них даже делал карьеру в парткоме или же вскоре на «демократической платформе». Точно также теперь один из «научных внуков» Льва Самуиловича приторговывает находками «черных археологов», в Интернете рассуждая об охране памятников. Какое время, такие песни. Но сам Клейн не пел в хоре своих современников, сотрудников. В науке он солировал. Этим и оправдана самопровозглашенная им в заголовке книги метафора «прогрессорства» в его прошлой, настоящей и будущей жизни. 

     Какие-то моменты личных поражений, унижений наверняка вольно или невольно забыты, опущены мемуаристом. Будучи родом  из Магадана, я сомневаюсь, в частности, в том, что Лев Самуилович был  уж в таком авторитете на зоне, как  он расписывает. А поучившись на философском  факультете Ленинградского университета в 1970-е годы, защитив там впоследствии две диссертации, я прекрасно  понимаю, как подставил Лев Самуилович своих доброжелателей с этого  факультета. Они взяли его, что  называется, с улицы, безработного с  непогашенной судимостью, без степеней и званий, на профессорскую должность, а он взял да укатил с гастрольными лекциями за рубеж, оставив вместо себя читать лекции по культурной антропологии какого-то паренька с исторического  факультета. Только человек, верставший расписание занятий по разным дисциплинам  на десятках факультетов, может понять всю недостойность этой ситуации. Ну, покайся теперь, извинись публично перед соседями-философами. Которые  оказались смелее, человечнее бывших коллег с соседнего этажа — исторического факультета. Нет, мемуарист, конечно, оправдывается. «Мелкие придирки». «Почел за лучшее подать заявление об уходе» (уже будучи уволенным, я думаю, за прогулы).

     Современники  и участники описываемых в  книге событий могут найти  другие примеры натяжек и передержек, неминуемых в любых воспоминаниях. Но не в них дело. Мемуарист ведь и не скрывает, что ничто человеческое ему не чуждо. Мой учитель, которого Лев Самуилович по праву именует  своим приятелем (с. 599), Александр  Александрович Формозов много спорил с ним по разным вопросам истории  советской археологии. Но никогда  не подвергал сомнению авторитет  «приятеля-оппонента». Мои хулы по адресу Клейна Формозов неизменно просил  убрать из верстки своих курских изданий. А тот в ответ на критику Формозова написал «ответ профессора сыну профессора». Напрасно так назвал свой ответ, позлился. Едва ли не единственный раз в своей долгой борьбе с оппонентами. Ваковский аттестат профессора, лежащий в комоде у Клейна, ничего не значит перед их с Формозовым одинаковым авторитетом в археологическом сообществе. По-моему, это опять еврейское, веками гонений ущемленное самолюбие: «Вот она, бумажка от государства, которое нас притесняло! А у «местных», «родных» такой нет…» Впрочем, может, я и наговариваю на мемуариста.

       Главное в другом. Почти по всем крупным темам исторической археологии, которыми Л.С. Клейн за свою долгую жизнь занимался, им были подготовлены объемистые монографии, опубликованные в 1990-е – 2000-е годы или находящиеся сейчас в печати. Так что пронесенный ученым на пределе дыхания в новую страну, иной социум урок жизненной борьбы пригодится новым поколениям «прогрессоров». Пусть им захочется «быть Клейном» (только не  во всех, конечно, его проявлениях).

     Повествование в книге начинается с раннего  детства будущего ученого, развивается  по основным этапам его биографии  вплоть до дня сегодняшнего. Последняя, восьмая часть книги называется «Итоги». А затем  еще ряд приложений, где ставится диагноз археологии, науке вообще, всей сегодняшней России. Сын врача Соломона Клейна Лёва был  всем антуражем советской жизни  обречен стать таким же врачом или же школьным учителем, в лучшем случае — рядовым вузовским преподавателем, как его старший брат. Но как  Лев Самуилович ни любит, ни хвалит свою родню, нам-то ясно как далеко он сам «улетел» от нее, провинциально-культурной — в международный «космос» науки и элитарной культуры. Может быть, здесь кроется комплекс его «всеполноценности», чуждый многим его коллегам, не оставившим столь детальных воспоминаний…

     Повествование о жизненной повседневности автора (школьной, солдатской, студенческой, аспирантской, преподавательской, экспедиционной, семейной, тюремно-лагерной, загранично-лекторской, писательско-книгоиздательской) перемежается рассказом о тех крупных научных  проблемах, в решении которых  автор участвовал, так сказать, на монографическом уровне. Хотя всем специалистам — археологам, историкам, филологам, прочим гуманитариям — эти объемистые книги Л.С. Клейна известны, просто перечислю их, согласно канонам рецензионного жанра (с указанием итоговых книг на каждую тему, опуская массу статей и докладов по ним же): 

     • Индо-арийские штудии, начавшиеся с раскопок и атрибуции древностей эпохи бронзы южнорусских степей («Время кентавров», 2010);

     • Варяжский вопрос в истории Древней Руси, борьба с вульгарным антинорманизмом в исторической науке («Спор о варягах», 2006);

     • Археологическая теория и методология («Археологические источники», 1978; 1995; «Типы в культуре», 1979 (составитель и редактор); «Введение в теоретическую археологию», 2004);

     • Субкультура советского концлагеря («Перевернутый мир», 1993; 2010);

     • Археология гомеровского эпоса («Бесплотные герои. Происхождение образов «Илиады», 1994; «Анатомия Илиады», 1998);

     • Славянское язычество («Воскрешение Перуна. К реконструкции восточнославянского язычества», 2004);

     • История русской, советской и мировой археологии («Феномен советской археологии», 1993; «История мировой археологии», «История русской археологии», в печати).

     Если  бы каждый из нас реализовал какой-то один из этих проектов, его по праву  считали бы выдающимся ученым.

     А в научном багаже Клейна есть и  немало других, по тем или иным относительно частным темам, публикаций. Читатели его мемуаров могут и о них  в подробностях узнать (археологические признаки миграций; происхождение славян; насущная сегодня критика клерикализации науки и культуры; многое другое; наконец, личные впечатлениях о разных ученых — от Н.П. Кондакова, включая В.И. Равдоникаса, вплоть до Б.А. Рыбакова). Впечатление читателя, как у героя булгаковского «Театрального романа» Максудова, вводимого в любимый театр: «Не хотите ли посмотреть нашу галерею портретов в фойе? От Мольера до Нерона («… Был певец и артист»)».

     Неистовый темперамент, широта интересов этого  археолога очевидны и по нескольким разновременным его публикациям  в научно-популярных изданиях вроде «Знания-силы», «Науки и жизни», «Природы» и т.п. Теперь эту неизбывную тягу к общественной гласности вполне утолил Интернет.

     Впрочем, даже при неповторимой тщательности в подведении своих жизненных  итогов, и у пунктуальнейшего Л.С. Клейна в его итоговом труде встречаются пробелы. Так много он написал, что всего и не упомнить. Например: Клейн Л.С. Троянская война в эпосе и в истории // Кравчук А. Троянская война. Миф и история / Пер. с польск. М., 1991. Это послесловие опущено в списке трудов. Потому что автор написал свою книгу на ту же самую тему.

     Именно  событийная, личностная подоплека подготовки и реализации всех этих научных проектов составляет главный читательский интерес  в клейновских воспоминаниях. В их небольшом для знающего читателя остатке — сугубо личные моменты вроде несостоявшейся женитьбы или же многочисленных мужских дружб. Это уже, как говорится, на любителя. Но не тогда, когда общение велось с такими значительными людьми, как, например, Александр Александрович Формозов (1928–2009). По их щедро цитируемой переписке, припомненным мемуаристом фрагментам личного общения, читатель опять-таки получает незаменимый урок «единства противоположностей» в науке и жизни. Всё на свете должно было вдрызг рассорить этих почти ровесников, ленинградца и москвича, еврея и русского, разночинца и профессорского сына, ан нет — они десятилетие за десятилетием общались, переписывались; на старости лет немало побранились в печати по поводу истории советской археологии, но сохранили взаимное уважение, дружескую приязнь, возникшую более полувека назад у экспедиционного костра.

      Любого  непредвзятого читателя должны подкупить  такие достоинства мемуариста, как  спокойный взгляд на жизнь, взвешенность оценок. Не падать духом при неудачах, даже катастрофах; не упиваться успехами, не почивать на лаврах. Всегда и всюду продолжать работу. Не страдать ненавистью к недоброжелателям, даже к тем, кто постарался поломать его судьбу, и не раз. Такое кредо видно не на словах рассказчика, а по фактам — его поступкам, публикациям. При оценке одних и тех же лиц и ситуаций отмечается, как правило, и плохое, и хорошее. С авторской точки зрения.

     Разумеется, многим компетентным свидетелям и участникам тех жизненных коллизий было бы что сказать в свое оправдание и в чем-то обвинить самого мемуариста, но взвешенность его повествовательного тона от этого не снижается. Само  собой, суждения и оценки автора носят, как правило, субъективный, а на чей-то взгляд и пристрастный, односторонний характер. Эти воспоминания наверняка столкнутся с молчаливым несогласием, а то и со страстными возражениями тех, кто был причастен к описываемым событиям. Правда, «иных уж нет, а те далече» от старческой нормы. Но автор воспоминаний имеет право (а, на мой взгляд, и обязанность) на свой собственный взгляд назад, в прошлое, как и несогласная с ним по тем или иным поводам часть читателей.

      Чтобы и мой отзыв не показался панегирическим (чего сам мемуарист на дух не выносит), затрону некоторые сомнительные, спорные, на мой личный взгляд, моменты  изложения.

      Одним из лейтмотивов книги звучит тема учительства и ученичества. Она, как известно, служит одной из самых  заветных, частотных во многих  авторских  версиях истории науки. Но не во всех. Упомянутый Александр Александрович  Формозов не признавал официально назначенных  учеников — никогда не руководил  дипломниками, аспирантами, докторантами. Его последователи возникали  сами собой — по переписке, при  личном общении на конференциях, в кулуарах института. Замечательный философ Борис Васильевич Марков (между прочим, взявший в свое время опального Клейна на свой философский факультет СПбГУ) даже утверждает, что чем элитарнее учебно-научное заведение, тем меньше там чтят своих наставников. Лев Самуилович с этим не согласен и явно озабочен размножением своей научной свиты. Чему, заметим, ее участники разных поколений только рады.

     А ведь эта же самая тема учительства / ученичества столь же часто выступает  предметом спекуляций морально сомнительного  свойства. В учителя, либо в ученики  ученые часто записывают или записываются произвольно, отбрасывая, замалчивая все  опасности и противоречия данной биографической ситуации. Такого рода преувеличения есть и у этого  мемуариста. Слов нет, Л.С. Клейну повезло  на нескольких выдающихся учителей, а  сам он научил мыслить историко-археологически еще больше замечательных специалистов. Можно смело говорить о петербургской школе Клейна, имевшей несколько подгрупп и генераций археологов и историков древних обществ. Это единодушно признали сами их представители (Археолог: детектив и мыслитель, 2004). Тем не менее, в целом ряде случаев эта же самая тема затрагивается в мемуарах явно произвольно, без учета качественно разных градаций соответствующего явления.

     Начать  с того, что одним из своих учителей автор воспоминаний объявляет В.Я. Проппа. На том основании, что тот дал положительный отзыв о его контрольной работе студента-заочника, а к отзыву добавил двухстраничное письмо с разбором достоинств и недостатков этой работы. Что ж, эпизод действительно исключительный для нашей высшей школы, как со стороны студента, так и со стороны преподавателя. Студент Клейн молодец, что написал столь объемистую и детальную работу на самостоятельно выбранную тему «Медведь в народной сказке, языке и обряде»; профессор Пропп умница, что не ограничился рутинной рецензией на неординарную работу заочника, но отозвался на нее с душой, позаботившись наставить юношу на путь избавления от дилетантизма. Эпизод, заслуживающий упоминания в мемуарах. Но при чем тут учительство / ученичество? Сколь долго и по существу ли они потом общались? Если вдуматься, так даже далеко не все аспиранты самого В.Я. Проппа могут считаться его учениками. Коли разобраться, у Проппа был один-единственный любимый ученик — Юрий Иванович Юдин (1938–1995). Вот это засвидетельствовано документально. Пропп оставил несколько высоких оценок Юдина-аспиранта в своих дневниках, недавно опубликованных («Вчера был аспирант Юдин. Он сильнее всех, кто пишет докторские … Я с ним разговорился. Потом играл ему Шуберта и Бетховена. … // Неизвестный В.Я. Пропп, 2002. С. 296.). Юдин, на пороге смерти от неизлечимого недуга, опубликовал теплые воспоминания о любимом учителе (Юдин, 1995).

     Л.С. Клейн объясняет нескольким иностранным  интервьюерам, где именно он потом  применял структуральный подход «а ля Пропп» в своих работах. Но его же применяли десятки читателей структуралистских сочинений, вовсе не претендующие считаться учениками Проппа или, допустим, Лотмана. А вот стоит взглянуть на ключевую библиографию Ю.И. Юдина, и всем ясно, чей он ученик: дипломная работа «Принципы изображения былинного героя» (1961); кандидатская диссертация «Поэтика русского героического эпоса» (1967); докторская «Русская народная бытовая сказка» (1979, опубликована посмертно). «Я считаю Ю.И. Юдина, — писал академик Д.С. Лихачев в 1993 году, — принадлежащим к тройке самых значительных фольклористов в нашей стране». Вот это документ, подтверждающий истинную преемственность поколений в отечественной фольклористике. 

      Настоящим учителем Клейна был М.И. Артамонов; немало было мемуаристом взято и у других археологов — и полевиков, и теоретиков (в чем сам мемуарист не всегда открыто сознается, но внимательный читатель отметит фактическую преемственность археологических поколений).

     Вторым  поводом для сомнений у меня являются те моменты воспоминаний, где рассказывается о занятиях автора теорией и методологией археологии. Спору нет, Л.С. Клейн  давно стал признанным авторитетом  в этой области. И в России, и  за ее рубежами его лидерство по части философии археологического познания никем не оспаривается. Даже при декларируемой до сего дня установки на марксизм как предпочтительную с его точки зрения парадигму соответствующих разработок. Какая-то часть коллег по археологическому цеху эти работы Клейна проштудировала. Например, его замечательную книгу «Археологические источники» прочитал в московском Институте археологии РАН, по моим наблюдениям, едва ли не один только Андрей («Стива») Михайлович Обломский. Насколько это обогатило его поразительные штудии по раннеславянской археологии, надо бы поинтересоваться у самого Стивы. А вот опытнейший археолог М.В. Андреева со мной не согласна: «Думаю, что Вы не правы, объявив Клейна «не читаемым москвичами теоретиком». И «Источники» и «Типология» (плюс  «Классификация» клейновского ученика Колпакова) необходимы любому археологу-профессионалу независимо от места жительства. Так сказать, уровень «Basic». А многое из написанного Л.С. ещё ждет своего часа — и ох как понадобится» (М.В. Андреева — С.П. Щавелёву. 13 января 2011 г.).

     Видимо, я погорячился, утверждая «почти никто не читал». Но думаю, что уже  не ошибусь, уточнив: «Мало кто читал» (работы по теории из тех, кто сам  копает памятники и пишет о  них). Большинство археологов теорию своей науки и практики тихо игнорируют. Они предпочитают работать по специальности. А не говорить о работе. Они стихийные позитивисты по определению. Тот же Формозов несколько раз писал, что всякие модные словечки вроде парадигмы, консеквенции и т

Заказать звонок

Мы позвоним
в рабочее время

Позвоните мне
Нажимая на кнопку "Заказать звонок", вы даете согласие c Политикой обработки персональных данных
Спасибо,

Спасибо! Заявку получили, сейчас позвоним.

Подождите,

Ваша заявка обрабатывается!

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь