Санкт-Петербург: +7 (965) 048 04 28, booknestor@gmail.com
Москва: +7 (499) 755 96 25, nestor_history_moscow@bk.ru

Левченко Я. Научные журналы: Инструкция по выживанию. Петербургские тиражи. Выпуск 17. Рец.: Нестор №7: Технология власти. Источники. Исследования. Библиография. — СПб.: Нестор-История, 2005. // Русский журнал. – 2005. – 16 мая.
Технология власти. Нестор № 7

Нестор. Ежеквартальный журнал истории и культуры восточной Европы. №7: Технология власти. Источники. Исследования. Библиография. Редакторы номера И. В. Лукоянов, С. Е. Эрлих. — СПб.: Нестор-История, 2005. — 460 с.

Журнал «Нестор» является, по сути дела, сборником статей. Редакция хотела бы, чтобы «Технология власти» открывала серию аналогичных сборников. Планы руководителя издательства «Нестор-история» Сергея Эрлиха масштабны. В своем вступительном слове, где освещается концепция номера, он говорит о необходимости вернуть истории функции «учительницы жизни». Что это значит? «К сожалению, — пишет Эрлих, — проект, пока, не реализован в задуманном античностью виде» (шрифтовое выделение и пунктуация — автора). Сначала историю забивала религия (изображение «опыта должного»), потом литература (изображение «опыта недолжного»).
Здесь требуется пояснение: литература, по мнению автора, достигла вершин в изображении «несомненных негодяев и героев неоднозначных — «полуподлецов» (выделено автором). Поэтому она «выполняет свою «учительную» миссию «отрицательным» образом». Эрлих не раз называет себя на этих страницах «истинным историком», поэтому в его тексте довольно много кавычек: ведь истинный историк всегда знает, где у него прямое значение слова, а где метафорическое. Вот филолог — существо не только запутавшееся в своих фикциях (fictions), но к тому же неотделимое от всесильного государства. Занимаясь безопасными фантазиями, он не представлял, в отличие от историка, опасности для государства и был вполне доволен своей интеллектуальной гегемонией. Теперь, когда государство потеряло свою прежнюю безбрежную власть, историку предстоит вернуть утраченные позиции учителя жизни и дополнить нормативные предписания религии и литературы своим «опытом сущего», в общем, разбудить человечество и ориентировать его в сторону реальности. Тезис о том, что «все исторические источники суть литературные тексты» следует дополнить не менее резонным, по мысли автора, подходом: «Все литературные тексты — исторические источники». Это очень похоже на бред, в первую очередь, с точки зрения историка. Но Эрлих порождает его осознанно, в стратегическом мышлении и ориентации на успех ему не откажешь. Остальные тексты, опубликованные в журнале, являются более или менее яркими, профессиональными и, в первую очередь, вменяемыми. Они написаны для тех, кто ориентируется в теме. Текст Эрлиха идеологичен по преимуществу, в нем отсутствует информация, но есть «послание». Оно скрадывает даже такие абсурдные утверждения, как несовместимость дополнительных подходов в одном поле или определение политологии как философской науки, игнорирующей конкретный уровень воплощения власти.
Послание это состоит, во-первых, в отмежевании от все еще актуального для автора постмодернистского сознания, а во-вторых, в необходимости повысить вывести на новый уровень хиреющую славистику. В этом есть даже какая-то блаженность: автор уверен, что благодаря участию в сборниках проекта «Технология власти» западные коллеги, наконец, превратятся из «этнографов» в «законодателей мод среди гуманитариев». Не очень ясно, кого Эрлих имеет в виду. Как ни вертись, а вокруг кишат «некрофильствующие теоретики постмодерна» (блестящая дефиниция из той же словообразовательной парадигмы, что и «белобандитствующая сволочь» В.И.Ленина). Знания о критической теории конца XX века у автора соответствующие: «деконструкция» означает «разрушение» на языке постмодернистов, человечество «питается» одними «симулякрами», и т. п. Характерный способ защиты от неизвестного. И к тому же, успевшему потерять всякую актуальность.
Тем не менее, сборник получился отменным: издательская энергия реализуется в здравом ключе, и будущее у проекта есть. Во всяком случае, авторы первой «Технологии власти» — люди не только с именами, но и с увлекательными идеями. За исключением реферативной (что не значит «плохой») статьи С.И.Тутолмина о концепциях политической культуры в отечественной и зарубежной науке, остальные публикации представляют оригинальный взгляд на вполне традиционный материал.
Известный исследователь русской политической культуры XVIII века Евгений Анисимов рассматривает болезненно непреходящий вопрос о легитимности власти в России. Вектор в сторону современности очевиден, хотя, конечно, нигде не эксплицируется. Более того, автор прибегает к распространенному среди историков минус-приему: по его словам, эта интерпретация применима только к данному материалу. Власть в России была и остается ярким примером абсолютистского парадокса, при котором регламентирующая сторона не управляется собственным регламентом. Несмотря на то, что практически весь XVII век страна находилась в центре внимания разнообразных авантюристов, автор полагает, что удовлетворение и претензий de facto стало возможно только после воцарения Петра и начала радикальных реформ.
Начиная с 1682 г. огромная власть самодержца оказывалась многократно подвержена нападкам авантюристов, не раз становилась заложником гвардейцев и «ночных императоров» — фаворитов. Достаточно было нескольких сотен или даже десятков пьяных гвардейцев, чтобы свергнуть законного государя и возвести на престол нового. Из таких государей двое (Елизавета Петровна, Екатерина II) оказались попросту узурпаторами, нарушившими как все принятые на сей счет юридические нормы, присягу, так и традиционные «династические счеты». Все это происходило потому, что в силу разных причин возросшее за границей поля закона (на котором худо-бедно, но все же существовал порядок и законность) само самодержавие оказывалось беззащитно перед всякими незаконными действиями, становилось подвержено случайностям.
Самодержец, который с подачи Петра оказался не просто в положении законодателя, но и реформатора закона, по традиции ставит себя над законом. Едва ли не каждый его шаг — это нарушение им же утвержденного правила. Он словно попадает в «глаз бури», откуда наблюдает за тем, как протекают реформы, им спровоцированные, но его не касающиеся. Единая и элементарная структура властной вертикали снимает вопрос законодательства: последнее формулируется в одностороннем порядке и принимает во внимание только те интересы, что попадают в горизонт конкретного человека.
К работе Анисимова тематически примыкает любопытное исследование М.М.Сафонова, озаглавленное «Ангальт-Цербстская девственница». Здесь идет речь о программе жизни, которую Екатерина II реализовала с самого юного возраста. Внезапная смерть помешала императрице закончить необходимое оформление своих записок для создания желаемого образа в памяти потомков. Этот разрыв между отредактированной и черновой версиями автобиографии позволяет автору заглянуть в «творческую лабораторию» Екатерины. Она, по утверждению автора, «лгала много, ежеминутно, ежечасно, постоянно». Это был идеал политичного поведения, жесткая необходимость, единственный путь наверх. Сличение редакций записок позволяет, как излагает Сафонов, установить действительные мотивы ее поступков, дезавуировать придворные комбинации, которые смолоду выстраивал ее ум. Вполне возможно, однако именно здесь дает о себе знать ненавистная редактору журнала «текстуализация истории». Скрупулезное сличение вариантов напоминает вовсе не поиск правды, а, скорее, close reading с целью насладиться самим фактом несовпадения разных реальностей. В частности, той, что открывается внимательному читателю записок, и той, на удочку которой попались историки XIX века.
Как всегда, полны точных наблюдений работы С.В.Ярова, традиционно посвященные социальной истории революционной эпохи. В статье «Конформизм интеллигенции в 1917-20-е гг.» рассматриваются причины и формы ее сотрудничества с властями. Пристальное внимание обращает автор на язык, на котором интеллигенция мотивировала свой переход на сторону большевиков:
Это был язык неотчетливый, с аморфно-демократической фразеологией, с этически безупречными, не лишенными стилистических и иных художественных красот формулами, применимыми не обязательно в условиях только политического выбора, но и в обычных житейских ситуациях, — язык, мало кого отталкивающий, но многих примиряющий. Это был язык, не принуждавший пока интеллигента рвать с кругом привычных ему представлений, язык-ширма, позволяющий ему в широких «складках» неотчетливой лексики либо целиком скрывать себя, либо играть аморфными клише, поддающимися многозначным трактовкам.
От «технократического» сотрудничества к «идеологическому», от восторженной или настороженной невнятицы к прямым и четким установкам, требующим сжечь мосты и определиться с приоритетами, — таково направление развития интеллигенции в ее отношениях с новым режимом. Конкретность высказывания становилась синонимична его репрессивности. Все, что ассоциировалось с «чувствами добрыми», оказывалось лишено конкретности, и наоборот. С этим и связано формирование в обществе устойчивого клише нерешительного, плохо ориентирующегося в реальной обстановке «интеллигента». Всегда с уничижительным оттенком. Примерно тем же механизмам, только на материале воспитания молодежи, посвящена и следующая работа Ярова о характере комсомольского просвещения в тот же период. Но в отличие от интеллигенции, молодежь не являлась носителем устойчивых ценностей, поэтому с ней делали все, что угодно, «формовали массу». Однако неизменно переходили от растерянности и «либеральничанья» к мерам жесткого и для многих избавительного контроля, делающего отношения бюрократии и подвластных ей структур более однозначными.
Интереснейший раздел сборника — «Терминология власти», составленный из глав готовящейся к выходу книги московских историков М.П.Одесского и Д.М.Фельдмана «Власть слов — слова власти: История советской политической терминологии». Если предшествующая им статья О.Эдельман, посвященная мифологическому взаимодействию власти и диссидентов, представляет собой увлекательное эссе, основанное в большей мере на личном опыте, то здесь авторская установка в основном педагогическая. В режиме комментария здесь эксплицируется и воспроизводится связь архивных ныне понятий сталинской эпохи и оттепели. Кстати, именно эта смена дает почувствовать механизм трансформации общественного языка. От термина «этап» (как «большого пути», так и «пересыльной тюрьмы») к терминам «культ личности» и «реабилитация» — таков этот захватывающий социолингвистический сюжет.
И напоследок: завершает сборник полемика вокруг книги Ричарда Уортмана «Сценарии власти». В частности, в своей статье «Уортмания» Сергей Эрлих пренебрегает правилом кольцевой композиции, и вместо странностей, которыми исполнено предисловие, дает очень последовательную и в хорошем смысле непосредственную реакцию на авторитет Уортмана в России. Частью его аргументы сформулированы в странном ключе: «Уортман взялся за непосильную задачу»; «Следует определить отличие моего мировоззрения от нормативных интеллигентских взглядов»; «Смеяться над исповедуемой нашими старичками методикой Нестора-летописца — все равно что издеваться над калекой», и т.д. Однако живости не отнять.

http://old.russ.ru/publishers/examination/20050516_jl.html

110

Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь