Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Арт: 709

Бумажная книга
300 р. (В наличии)
Электронная книга
150 р. (В наличии)

Человек-творец в художественном пространстве славянских культур. ISBN 978-5-4469-0161-6

Главный редактор
Куренная Н.М., Лескинен М.В.
Дата публикации
15.10.2013
Количество страниц
272
0

Содержание

Содержание
Л.А. Софронова , Н.М. Куренная (Москва)
Автор — читатель — исследователь (вместо введения) . . . . . . . . . . . . . . . . . 5
А.Л. Хорошкевич (Москва)
Терминология и дипломатика полоцких коммуникативных документов
как когнитивный код . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 16
А.В. Бразгунов (Минск)
Переводной роман в Беларуси XVI–XVII вв.:
трансформация формы и идеи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 50
Л.В. Левшун (Минск)
Творческие парадигмы и когнитивные стратегии
в письменной культуре Великого Княжества Литовского
конца XVI — первой половины XVII вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 67
Л.А. Софронова (Москва)
О двойственности автора «Записок» Яна Хризостома Пасека . . . . . . . . . . 81
И.И. Свирида (Москва)
Креативность и игровое начало культуры Просвещения . . . . . . . . . . . . . . 86
М.В. Лескинен (Москва)
Проблема адекватности читательского восприятия.
Из истории критики и рецепции романа
Григория Квитки-Основьяненко «Пан Халявский» . . . . . . . . . . . . . . . . . 102
Т.И. Вабищевич (Минск)
«Вообразить» нацию: морфология и синтаксис нациостроительства
Янки Купалы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 128
А.В. Семенова (Москва)
Формирование лингвокультурной идентичности кашубов
XIX–XXI вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 143
Л.Г. Киселева (Минск)
Наивная словесность:
специфика художественного мира . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 160
Н.М. Куренная (Москва)
К поэтике Якуба Коласа: роман «На росстанях» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 177

П.В. Королькова (Москва)
Герой и читатель как со-творцы в чешской литературной сказке ХХ в.
(на примере произведений Карела Чапека и Йозефа Лады) . . . . . . . . . . 203
Д.К. Поляков (Москва)
Чехословакия в травелогах Ильи Эренбурга: эволюция стереотипов . . . 214
Н.В. Злыднева (Москва)
Автопортрет как информационный парадокс . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 227
С.В. Колядко (Минск)
Модель «женского счастья» в поэзии Раисы Боровиковой . . . . . . . . . . . 242
Ю.А. Лабынцев, Л.Л. Щавинская (Москва)
Народная литература белорусско-русско-украинского пограничья
и ее читатель . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 258
Сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 270

Л.А. Софронова , Н.М. Куренная (Москва)

Автор — читатель — исследователь
(вместо введения)
В современной науке Текст рассматривается в тесной связи с чело-
веком, творческое начало которого не сводится только к потен-
циалу автора, его поддерживают сменяющие друг друга во времени
читатели, исследователи, работающие в самых разных направлениях.
В настоящее время в гуманитарных дисциплинах явно заметна тен-
денция к антропоцентризму. Если ранее о человеке говорилось как
«о мере всех вещей», то теперь он определенно становится «мерой
науки» о языке, литературе, истории, искусстве. Ранее их исследо-
вание — что объяснялось общим состоянием знания о мире и опре-
делялось научными предпочтениями — было отдалено от человека,
хотя в конечной своей точке неуклонно к нему приближалось. Та-
кая дистанция позволяла сосредоточиться на важнейших проблемах
истории, языка, литературы, искусства, а затем и на анализе строения
их систем. Теперь неразрывная связь человека и «дела его рук» пред-
ставляется исходной точкой гуманитарных исследований.
Долгое время историки не обращали внимания на конкретного
человека и его переживание истории. Личные нарративы не входили
в ряд объектов исследования, теперь же они стали полноправными
историческими источниками, именно в этом русле сейчас работают
многие историки и этнологи [Сыров 2004; Сыров 2007], а также уче-
ные, анализировавшие проблему нарративности в филологическом,
историческом и философском ключе [Косиков 1998; Косиков 2000].
Аналогичной была ситуация в науке об искусстве, где человек изо-
бражаемый и человек изображающий были оторваны друг от друга
и находились в абсолютно условных отношениях — отдельно гово-
рилось о значимости одного в истории искусства, другого, например,
в государственной политике. То, что происходило между ними, когда
они оказывались в едином художественном пространстве, например,

портрета, в большинстве случаев оставалось за скобками, в то время
как именно здесь формировались и, соответственно, отражались но-
вые варианты личности, в том числе «человека творящего» [Вдовин
2005]. Из пассивного носителя языка в лингвистических исследова-
ниях человек превращается в его создателя, с помощью которого он
активно выстраивает окружающую его картину мира и формулирует
знание о самом себе [Вендина 1998; Вендина 2007; Никитина 1993;
Никитина 2009]. Антропоцентрический подход к явлениям языка,
интерес к человеку «говорящему» и «пишущему» проявляется сейчас
во многих работах о литературе. Теперь человек — не только автор,
пусть наделенный подробной историко-литературной характеристи-
кой, но и языковая личность, направляющая и организующая произ-
ведение в единое связное целое [Николаева 1991; Николаева 1999].
Оно же входит в историю литературы не только как более или менее
значимый артефакт, его теперь рассматривают в связи с языковой
личностью автора, оно становится носителем модальности эпохи, де-
монстрирующим изменения в доминантных культурных парадигмах
и когнитивных кодах. Следовательно, произведение, анализируемое
в этих параметрах, свидетельствует о позициях в культурном про-
странстве автора, притягивающего к себе читателя и исследователя,
вступающих с ним в процесс «со-творчества». Если о читателе заго-
ворили уже давно, то на исследователя или критика обращали внима-
ние обычно в историографических трудах, в то время как положения,
введенные ими в научный оборот, предложенные ими варианты про-
чтения часто на долгое время определяют читательское восприятие
(Белинский о Гоголе).
Взаимодействие автора, создающего текст, с читателем, которо-
му он предназначен, происходит во все времена. Они могут быть сов-
ременниками или жить в разные века, между ними всегда находится
текст, внутри которого заложены принципы их отношений. Это текст
определяет, как связаны между собой автор и читатель. Через него
происходит их общение.
Автор и его отношения с читательской средой давно обсуждают-
ся в науке. ХХ век изменил не только методы литературоведческого
анализа, но пересмотрел и сам исследовательский объект: это поэти-
ка и структура текста, а также эволюция и типология жанровых форм
[Яусс 1995]. Положения М.М. Бахтина, как и Р. Барта, продолжа-
ют оказывать существенное влияние на современные исследования,

в которых образ автора, по словам В.В. Виноградова, незримо при-
сутствующий в произведении и связывающий его тем самым воеди-
но [Виноградов 1980], сменяется его языковой личностью [Караулов
2004, Караулов и др. 2009; Конецкая 1997]). Так в науке о литерату-
ре, а не только о языке, сказывается концепция «человека говоря-
щего» [Ажеж 2003], беспрестанно играющего метафорами [Лакофф,
Джонсон 1990]. На нее значительное влияние оказали труды, посвя-
щенные логическому анализу языка [Арутюнова 2003]. «Теории авто-
ра», эволюция представлений о функции нарратора, об отношениях
с идеальным и реальным читателем, проблемы рецепции становят-
ся в последние годы предметом специальных теоретических обсужде-
ний [Большакова 2008; Большакова 2010а; Большакова 2010б] и исто-
рико-литературоведческого анализа (напр. [Автор 2007; Автор 2008]).
«Человеком говорящим» выступают не только автор, но и чита-
тель, и исследователь. Их конкретные высказывания об авторе и тек-
сте теперь превышают ранее доминантные «метанарративы» [Тюпа
2010] и встают в один ряд с нарративом художественным. Так они
«перестают светить отраженным светом специфических дисципли-
нарных, институциональных или методологических сфер и сами ста-
новятся источником всеозаряющего воздействия» [Цит. по: Сыров
2007: 91].
Автор по-разному ведет себя по отношению к читателю. Он мо-
жет занимать позицию безотносительную — как бы его не замечать,
четко соблюдая границы текста. В этом видится литературная игра,
дань литературной моде. Противоположной представляется ситуа-
ция, когда автор изнутри текста предлагает читателю единственный
способ его прочтения, как бы диктуя способы восприятия текста
и тип его понимания. То есть он замечает своего адресата, не делает
вид, что пишет только для себя. Традиционно контакты с ним реали-
зуются в условных обращениях к читателям — автор дает им настав-
ления, предлагает делать выводы из прочитанного. Кроме того, ав-
тор объясняет читателю устройство своего сочинения — размышляет
по поводу грамматики текста, делает филологические заметки, нечто
объясняет и даже ведет скрытую литературную полемику. Так выгля-
дит коммуникативная ситуация, вынесенная на поверхность.
Очевидно, читатель для автора остается условной фигурой и не
конкретизируется. Хотя иногда он предлагает вдуматься в прочи-
танное юношам, примерным хозяевам, т.е. разбивает читателей

на возрастные и социальные группы. Естественно, речь здесь идет
о средневековой и барочной литературе. По мере развития литера-
турного процесса обращения к читателю становятся все более услов-
ными и даже пародируются (Пушкин: «читатель ждет уж рифмы
роза…»). Таким образом, прямой адресат исчезает со страниц литера-
турных произведений, но существует еще адресат косвенный — «так
обозначают участника канонической коммуникативной ситуации,
к которому говорящий не обращается, но чье присутствие влияет
на выбор формы и отчасти содержания высказывания» [Зализняк
2010].
Читатель никогда не остается пассивным. Пусть он не сразу заме-
чает основной авторский посыл, пусть не расчленяет его произведе-
ние на иерархические уровни, не выделяет отдельные отрезки повест-
вования, хотя, как известно, к аналитическому прочтению способны
многие читатели. Его можно назвать стихийным. Для такого вида
прочтения не требуется специальная филологическая подготовка —
труд начального обучения берет на себя автор. Он так ведет повество-
вание, например, нарушая линейное время, так расставляет героев,
что читатель постигает художественные задачи интуитивно. Этому
способствует авторская интонация (тон, как говорил М.М. Бахтин).
Ее обычно слышит читатель.
Поэтому — повторим — пусть он не обращает внимания на вме-
шательство автора в текст (оно отвлекает его от развития сюжета,
мешает продвижению к развязке), но он все равно входит в его се-
мантическую ауру. Также он с разной степенью глубины вникает
в содержательно-формальный план произведения (событийный ряд,
расстановка героев). Поэтому читатель, со своей стороны, становит-
ся активным не только потому, что следит за сюжетом и эмоциональ-
но воспринимает события, происходящие с героями, но и потому,
что он вовлекается в сложную работу по интерпретации текста, без
которой текст не состоится. Следовательно, читатель (в некоторой
степени) участвует в его создании — напомним, что в ранние эпо-
хи текст не мыслился без интерпретации: она была заложена внутри
него самим автором (А.В. Михайлов). Теперь читатель подменяет ав-
тора — насколько это возможно.
Итак, автор встречается с читателем на страницах своего про-
изведения. Встреча эта остается немой и невидимой — если только
читатель не является критиком или исследователем. Именно в ней

раскрывается двойная работа над текстом — она ведется с двух сто-
рон — со стороны автора и со стороны читателя. Между ними начи-
нается со-творчество. Это не значит, что происходит прямой контакт
читателя и автора, но они оба находятся в едином пространстве лите-
ратуры, очертания которого не следует представлять конкретно.
Наряду с читателем, которого можно назвать первичным, су-
ществуют читатели «обученные». Критики, исследователи, очевид-
но, не сразу начинают анализировать текст. Сначала им необходи-
мо выступить в роли первичного читателя. Но, обладая определенной
филологической культурой, они в состоянии быстро распознать
культурный конвой, сопровождающий произведение — в нем при-
сутствуют отсылки к авторитетным текстам, цитаты, парацитаты, ли-
тературные аллюзии. В итоге такие читатели вводят произведение
в культурный и литературный контекст эпохи, и не только. Они вы-
водят на поверхность семантические переклички с произведениями
других эпох, опознают самые разные виды литературной игры, кото-
рая ведется авторами с незапамятных времен.
В дальнейшем и критики, и исследователи, т. е. профессиональ-
ные читатели (и интерпретаторы) занимаются анализом произведе-
ния, надеясь затем вновь его сложить в единое целое (что, правда,
не всем удается). Критики обычно оценивают произведение, ис-
следователи занимаются вопросами его структуры, соотношением
с большими стилями и пр. Итогом их работы, как мы знаем, быва-
ют доклады, рецензии, статьи, монографии, комментированные из-
дания. Таким образом, этот разряд читателей в письменном и устном
слове выражает свое отношение к тексту, в отличие от читателей —
не-профессионалов, которые могут вступать в переписку с автором-
современником или делиться своими мнениями на читательских
конференциях и, конечно, в интернете.
Таким образом, исследователи и критики, побуждаемые автор-
скими интенциями, занимаются научным творчеством, которое —
несмотря на закодированность многих научных работ — также явля-
ется и со-творчеством. Конечно, их идеи не становятся достоянием
всего читающего общества, но рефлексии по поводу этих идей входят
в широкий культурный контекст. Они отражаются в научно-попу-
лярной литературе, читательских дневниковых записях, в школьных
сочинениях и в значительной степени формируют восприятие лите-
ратуры «простым» читателем, даже если до него не доходят научные

сочинения. Они получают результаты филологических исследований
чаще всего из вторых рук.
Нельзя не вспомнить о том, что автор способен вести диалог вну-
три собственного текста с другим автором на правах критика (Набо-
ков — Чернышевский). Этот диалог бывает пародийным (Достоевс-
кий — Гоголь). Возможно, что авторы-любители пишут продолжения
известных текстов, дописывают их, может, даже полагая себя соав-
торами (ср. многочисленные продолжения «Евгения Онегина»). Су-
ществуют, следовательно, тексты о тексте или тексты «за текстом»,
«после текста», которые также могут войти в зону читательских инте-
ресов. Это еще один вид со-творчества.
Благодаря разным видам со-творчества и их взаимодействию
ширится круг смысловых коннотаций, окутывающих текст. Автор-
ский замысел, читательское восприятие, профессиональное прочте-
ние текста вступают в динамическое взаимодействие. Так создается
триада «автор — читатель — исследователь», множится образ «чело-
века творящего, созидающего». Он распадается на фигуры, не рав-
нозначные, но существенно дополняющие друг друга.
Обычно исследуется иная триада — «автор — текст — читатель».
В настоящее время, когда гуманитарные науки выдвигают на пер-
вый план человека — творящего и интерпретирующего, говоряще-
го и слушающего — представляется необходимым детализировать
«образ» читателя. Поэтому возможно ввести в научный оборот еще
одну триаду — «автор — читатель — исследователь». Это не значит,
что она была никому неизвестна. Существовала она всегда, но рас-
сматривалась, так сказать, в «разобранном» виде: читатель составлял
пару автору, исследователь же выходил за пределы того пространст-
ва, в котором они взаимодействовали. О нем писали в многочислен-
ных диссертационных историях вопроса, в монографиях по истории
науки, что не может вызывать никаких возражений. Но все же ис-
следователь — это еще и читатель, который не полностью изолиро-
ван от читательского сообщества. Его способы прочтения текста, пе-
рерастающие в методы анализа, входят не только в научный оборот,
но и становятся — пусть не всегда — достоянием читательской ауди-
тории.
По традиции три фигуры: «автор — читатель — исследователь»
рассматривались на границах текста, а не изнутри его. Они как бы вы-
падали за его пределы, хотя на самом деле в него погружены. Именно

внутри текста происходит общение этих трех фигур, формируется
коммуникативная ситуация, вне которой не существует литература.
Очень большую роль в восприятии художественного текста иг-
рают фоновые знания читателя (Александрова 1996), поскольку для
понимания характеров, событий, отношений читающий должен
представлять себе достаточно хорошо весь историко-культурный
и социальный фон того, что описывается в данном конкретном про-
изведении речи. Художественное произведение порождает в созна-
нии читающего различные ассоциации, которые задаются как самим
текстом, так и индивидуальным опытом читающего. Прагматика за-
нимается изучением значения в составе контекста. Это положение
является основополагающим для лингвистической коммуникации,
что сближает прагматику и функциональный аспекты лингвистики
в целом, и, в частности, грамматики.
В данном сборнике автора, читателя, исследователя участни-
ки проекта рассматривают в едином смысловом поле с точки зрения
смены культурных парадигм и когнитивных кодов, что позволяет су-
щественно расширить представления о специфике их взаимодей-
ствия. Материалом исследования служит славянская литература,
взятая в историко-культурном контексте и не ограниченная хроноло-
гическими рамками. В центре внимания находятся позиции в куль-
турном пространстве автора художественных или иных текстов в еди-
ном ряду с воспринимающими его читателями и анализирующими
его исследователями. Эти виды восприятия текста связаны между со-
бой на глубинном уровне и заложены внутри самого текста вне зави-
симости от авторских интенций.
Именно в этих текстах, плотно окружающих основной текст, т.е.
художественное произведение, наглядно выявляется, как изменяются
доминантные культурные парадигмы, среди которых авторы проекта
особо выделяют парадигму такой культурной универсалии, как чело-
век, конкретизируемый ими в расширительном смысле как «человек
созидающий». Он представлен в триаде «автор — читатель — иссле-
дователь», отношения внутри которой меняются со сменой истори-
ко-культурных эпох, больших стилей, с изменениями в литературной
моде и культурной политике. Когнитивные коды, на которых строят-
ся тексты названных выше рангов, задает сам автор художественно-
го текста, например, предпочитающий когнитивные метафоры, а не

метонимии, в их терминах зачастую работают исследователи, ког-
нитивные коды определяют и особенности читательского восприя-
тия. Познание текста жизни и текстов культуры, как известно, про-
исходит как в эмоциональной, так и рациональной сфере, поэтому
когнитивные коды разнятся между собой и одновременно вступают
в тесный контакт. Анализ их соотношения существенно расширяет
представления о «человеке созидающем», уточняет характеристику
этой культурной парадигмы и ее позиции в пространстве культуры.
В сборнике предпринята попытка (на материале славянской ли-
тературы) исследовать присутствие автора не только в художествен-
ном тексте, но и в эго-документах (писательские дневники, записные
книжки, заметки на полях и другие виды субъективной литерату-
ры, которой в настоящее время уделяется особое внимание — [Хо-
рев 2003; Михеев 2007; Луцевич 2009; Зализняк 2010]. Так обнаружи-
ваются представления автора о его собственных текстах, об общей
литературной и культурной ситуации, о широком художественном
контексте, и, конечно, о творческом «Я». В ключе субъективной ли-
тературы работают (прежде всего для себя, а иногда и с надеждой
на публикацию) не только писатели, но и критики, и исследовате-
ли (например Л.Я. Гинзбург). Также для основной темы проекта зна-
чимы изменения в редакциях научных трудов, зависящие не только
от самих исследователей и критиков, но и от перемен в общественно-
политической ситуации. Читатели, если они ведут дневники, пишут
мемуары, также фиксируют впечатления от прочитанного. Их замет-
ки помогают воссоздать реакцию общества на только что появившие-
ся художественные произведения и проследить, как устанавливается
контакт между читателем и автором через текст. Читательские записи
вносят свой вклад в создание образа «человека созидающего», кото-
рым на некоторое время становится читатель, ими не следует прене-
брегать, даже если авторский замысел не верно понят. Читательские
«ошибки» значимы для исследователей, так как знаменуют ту ди-
станцию, которая существует между автором и читателем.
Автор, исследователь, читатель демонстрируют в текстах как
рациональный тип познания, так и эмоциональный (например,
Н.Г. Брагина об эмоциональной и хронологической памяти — [Бра-
гина 2007]). Эти его типы выступают иногда одновременно, что обога-
щает семантику художественных произведений. Способны они к вза-
имодействию в текстах субъективной литературы, как, например,

в «Записках» Я.Х. Пасека. Критические работы зачастую бывают на-
сыщены эмоциональным началом, читатель не только проникает-
ся им, но и извлекает прочитанного практическую пользу, а также
нравственные уроки (если только не воспринимает текст как чистое
развлечение). Исследователь подходит к тексту с рациональных по-
зиций, что не мешает ему интерпретировать эмоциональную состав-
ляющую текста. «Когнитивная характеристика связана с интеллекту-
альной сферой личности, познавательной деятельностью человека,
предполагающей мыслительные процессы. У каждого индивидуума
в процессе его развития вырабатываются идеи, концепты, которые
отражают его видение “картины мира”» [Конецкая 1997: 169].
В заключение можно напомнить слова Бахтина: «Для каждой
эпохи, для каждого литературного направления и литературно-ху-
дожественного стиля, для каждого литературного жанра в пределах
эпохи и направления характерны свои особые концепции адресата
литературного произведения, особое ощущение и понимание сво-
его читателя, слушателя, публики, народа. Историческое изучение
изменений этих концепций — задача интересная и важная» [Бахтин
1979: 279].
Список литературы
Автор 2007 — Автор как проблема теоретической и исторической поэти-
ки. Сборник научных трудов в 2-х тт. Минск, 2007.
Автор 2008 — Автор как проблема теоретической и исторической поэти-
ки. Сборник научных трудов в 2-х тт. Гродно, 2008.
Ажеж 2003 — Ажеж К. Человек говорящий. Вклад лингвистики в гума-
нитарные науки. М., 2003.
Александрова 1996 — Александрова О.В. Единство прагматики и лингво-
поэтики в изучении текста художественной литературы // Проблемы семан-
тики и прагматики. Калининград, 1996.
Арутюнова 2003 — Логический анализ языка. Избранное. 1988–1995 /
Ред., сост. Н.Д. Арутюнова. М., 2003.
Бахтин 1979 — Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
Большакова 2009 — Большакова А. Рождение теории автора: генезис
и полемический спектр. Статья первая // Пiвденний архiв. Збiрник наукових
прац. Фiлологiчнi науки. Вып. XLVI. Херсон, 2009.
Большакова 2010а — Большакова А. Феномен «исчезновения автора».
Статья вторая // Там же. Вып. XLVII. Херсон, 2010.

14 Л.А. Софронова, Н.М. Куренная

Большакова 2010б — Большакова А. «В защиту автора»: из русско-запад-
ного опыта 1960-х-1970-х гг. Статья третья // Там же. Вып. XLVIII. Херсон,
2010.
Брагина 2007 — Брагина Н.Г. Память в языке и культуре. М., 2007.
Вдовин 2005 — Вдовин Г.В. Персона — Индивидуальность — Личность.
Опыт самопознания в искусстве русского портрета XVIII в. М., 2005.
Вендина 1998 — Вендина Т.И. Русская языковая картина мира сквозь
призму словообразования (макрокосм). М., 1998.
Вендина 2007 — Вендина Т.И. Из истории кирилло-мефодиевского на-
следия в языке русской культуры. М., 2007.
Виноградов 1980 — Виноградов В.В. Опыты риторического анализа // Ви-
ноградов В.В. О художественной прозе. М., 1980.
Зализняк 2010 — Зализняк А. Дневник: к определению жанра // НЛО.
2010. № 106.
Караулов 2004 — Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.,
2004.
Караулов и др. 2009 — Караулов Ю.Н., Филиппович Ю.Н. Лингвокультур-
ное сознание русской языковой личности. Моделирование состояния и фун-
кционирование. М., 2009.
Конецкая 1997 — Конецкая В.Т. Социология коммуникации. М., 1997.
Косиков 1998 — Косиков Г.К. От структурализма к постструктурализму
(проблемы методологии). М., 1998.
Косиков 2000 — Косиков Г.К. «Структура» и/ или «текст» (стратегии сов-
ременной семиотики) // Французская семиотика: от структурализма к по-
стструктурализму / Сост., вступ. статья и пер. Г.К. Косикова. М., 2000.
Лакофф, Джонсон 1990 — Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которы-
ми мы живем // Теория метафоры. М., 1990.
Луцевич 2009 — Lucewicz L. Эго мемуарного текста // Toronto Slavic Quarterly.
Spring 2009. № 28.
Михеев 2007 — Михеев М.Ю. Дневник как эго-текст (Россия, XIX–
XX вв.). М., 2007.
Никитина 1993 — Никитина С.Е. Устная народная культура и языковое
сознание. М., 1993.
Никитина 2009 — Никитина С.Е. Человек и социум в народных конфес-
сиональных текстах (лексикографический аспект). М., 2009.
Николаева 1991 — Николаева Т.М. «Социолингвистический портрет»
и методы его описания // Русский язык и современность. Проблемы и пер-
спективы развития русистики. Ч. 2. М., 1991.
Николаева 1999 — Николаева Т.М. Речевая модель обывателя и идеи
Н.С. Трубецкого — Р.О. Якобсона об оппозициях и валоризации // Поэтика.
История литературы. Лингвистика. Сборник к 70-летию В.В. Иванова. М.,
1999.

Сыров 2004 — Сыров В.Н. Нарративность и толерантность // Дискурс-
Пи. 2004. №4.
Сыров 2007 — Сыров В.Н. Об эвристическом потенциале метафоры //
Критика и семиотика. 2007. Вып. 11.
Тюпа 2010 — Тюпа В.И. Жанр и дискурс // Критика и семиотика. 2011.
Вып. 15.
Хорев 2003 — Хорев В.А. Литература «человеческого документа». Поль-
ский опыт 1960-1990-х гг. // Литературные итоги ХХ века. Центральная
и Юго-Восточная Европа. М., 2003.
Яусс 1995 — Яусс Х.Р. История литературы как провокация литературо-
ведения // НЛО. 1995. №12.